Разгром. Последний из удэге Александр Фадеев

У нас вы можете скачать книгу Разгром. Последний из удэге Александр Фадеев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В году вступил в РКП б и принял партийный псевдоним Булыга. В — годах участвовал в боевых действиях на Дальнем Востоке , получил ранение. В — годах учился в Московской горной академии. В году , будучи делегатом Х съезда РКП б , принимал участие в подавлении Кронштадтского восстания , при этом получил второе ранение.

После лечения и демобилизации Фадеев остался в Москве. Один из лидеров РАППа. Также Фадеев известен по ряду очерков и статей, посвящённых вопросам развития литературы в условиях социалистического реализма. Для творчества у него почти не оставалось времени и сил. Писатель планировал создать фундаментальное произведение на авторских листов. Идею своей книги Фадеев взял из книги В. Впервые книга вышла в свет в году. Я писал не подлинную историю молодогвардейцев, а роман, который не только допускает, а даже предполагает художественный вымысел.

В ней Фадеев, серьёзно переработав книгу, уделил в сюжете больше внимания руководству подпольной организацией со стороны ВКП б [11]. Фадеев горько шутил в то время, когда говорил своим друзьям: Роман входил в учебную программу СССР и был хорошо знаком любому школьнику — годов. Много лет Фадеев руководил писательскими организациями разного уровня. В — годах был одним из организаторов и идеологов РАПП. Вице-президент Всемирного Совета Мира с Полковник , бригадный комиссар [14].

В январе года писатель побывал на Калининском фронте , на самом опасном участке собирая материалы для репортажа. В году после доклада А. Жданова, фактически уничтожавшего Зощенко и Ахматову как литераторов [ источник не указан дня ] , Фадеев был среди тех, кто приводил в исполнение этот приговор. Но он же в году хлопотал о том, чтобы выделить значительную сумму из фондов Союза писателей СССР для оставшегося без средств к существованию М.

Фадеев проявлял искреннее участие в судьбе многих нелюбимых властями литераторов: Гумилёва [9] , несколько раз передавал деньги на лечение А. Тяжело переживая такое раздвоение, он страдал бессонницей , впал в депрессию. В последние годы Фадеев пристрастился к спиртному и впадал в долгие запои [16].

Илья Эренбург писал о нём [17]:. Фадеев был смелым, но дисциплинированным солдатом, он никогда не забывал о прерогативах главнокомандующего. Хрущевской оттепели Фадеев не принял [18]. Фадеева прямо называли одним из виновников репрессий в среде советских писателей.

Однако нельзя не обратить внимания на случаи искажения авторской мысли общепринятой критической интерпретацией, как это случилось с повестью "Сорок первый". Критики делали из Марютки героиню, которая во имя революционного долга не остановилась даже перед убийством возлюбленного. И ведь именно такое толкование лавреневского образа привело к тому, что ее имя в сознании людей нравственно чистых стало символом предательства и бессмысленного кровавого шабаша, тогда как, если перечитать финал повести, писатель хотел раскрыть трагедию женской души.

Привычность интерпретации довлела и над образом Елены Костенецкой. Все это вписывалось в общую мажорно-оптимистическую тональность революционного романа. Однако в е годы, после выхода первого тома романа, Елена и ее отношения с Ланговым, пристальный интерес писателя к их переживаниям воспринимались негативно. Это были "не те" герои и ситуации, которых ждали от пролетарского писателя. Шагинян полагала, что Фадееву надо отказаться от образа Елены, а мысль о том, что Костенецкая рассуждает с "позиций абстрактной нравственности и внесоциального гуманизма", проникала даже в некоторые критические издания х г.

Роман в целом противопоставлялся в негативном, разумеется плане, "Разгрому", как, например, в статье Д. Мирского "Замысел и воплощение", появившейся в "Литературной газете" в канун I съезда советских писателей.

Утверждение Мирского о "ложном" направлении "Последнего из удэге" инспирировалось Б. Ясенским, который увидел в нем подмену политических проблем моральными. Между тем Фадеев как "дисциплинированный" писатель-коммунист к критике всегда прислушивался и она толкнула его на искусственную романтизацию рабочего движения в даже написанных уже главах романа поэтому необходимо издание журнального варианта первого тома.

Возвращаясь к образу Елены Костенецкой, следует отметить глубину психологического анализа душевных переживаний девочки-подростка, ее едва не стоившей жизни попытки узнать мир дна, поисков социального самоопределения, вспыхнувшего чувства к Ланговому и разочарованию в нем.

Почти год ее жизни после разрыва с Ланговым "запечатлелся в памяти Лены как самый тяжелый и страшный период ее жизни". Лишь там возвращаются к ней спокойствие и уверенность, питаемые близостью к народной жизни в разделе, посвященном "Разгрому", уже шла речь о ее восприятии людей, собравшихся в приемной ее отца - врача Костенецкого.

Когда же она начинает работать сестрой среди женщин, готовящихся к встрече раненых сыновей, мужей, братьев, она была потрясена тихой задушевной песней: Первые же звуки этого пения отозвались в душе Лены с неожиданной страстной силой Не было здесь никакого Трансвааля и никаких буров, но, что пели женщины, это была правда, нельзя было не поверить в нее. И смутная тоска и тревога, владевшее Леной весь день, вдруг разрешились обильными счастливыми слезами.

Женщины все пели, а Лене казалось, что есть на свете и правда, и красота, и счастье". Она ощущала его и во встреченных ею людях и теперь "в сердцах и голосах этих женщин, певших о своих убитых и борющихся сыновьях Как никогда еще, Лена чувствовала и в своей душе возможность правды любви и счастья, хотя и не знала, каким путем она сможет обрести их". Фадеев использует важнейший конструктивный принцип организации текста, предваряя этой кульминационной для Костенецкой сценой зарождение нового сильного чувства.

Среди раненых Лена находит Петра Суркова: Фадеев-художник фиксирует процесс зарождения обоюдного чувства: Первое целомудренное объятие пробуждает в Елене сложную гамму чувств, но "снова и снова все только что пережитое накатывалось на нее, как могущественная волна прибоя и новое, очень широкое и ясное чувство радостно пело в ее душе", в порыве самоотречения. Но в последующих строках уже прозвучал едва уловимый намек на будущую коллизию: И какие-то очень нежные, обращенные даже не к нему Суркову - Л.

Они, герои фадеевского романа, были слишком разные. Аскетизм Петра, его боязнь унизить Лену пересудами "Чистенькая И когда позже он просил за нее прощение " Не в том, в чем был виноват",- только замечает автор, как бы объясняя дальнейшее поведение Лены , он слышит в ответ незаслуженные и оскорбительные обвинения.

Фадеев раскрывает диалектику души: А когда измучился вконец, Лена с ее детскими руками и с этим ее теплым звериным взглядом вдруг встала перед ним, и он ощутил такое мучительное слияние нежности и оскорбленной страсти, что уже не мог сомневаться в истинном значении своих чувств". А что же Елена? В набросках к незавершенным частям Фадеев постоянно имел в виду романический "треугольник".

Он планировал "большую главу может быть две - Лена и Сурков - моральный конфликт между ними". Она хочет навестить его в плену". Упоминается о попытке Лены освободить Лангового. Очевидно, истоки конфликта Елены и Петра Суркова следует искать в первой бурной ссоре героев конец 3-й части и в раздумьях Елены о том, как меняет человека власть над людьми, рождая нарочитую грубость как стиль поведения. Почти такими же словами определяла свое первое впечатление при знакомстве с Фадеевым писательница Валерия Герасимова - его первая жена: Увидела в нем некую стопроцентно-монолитную рабоче-крестьянскую, чуть ли не каменную фигуру" 7; В определенной мере - в плане не биографии, а характера - Герасимова была прототипом образа Елены.

Многозначительны и дальнейшие раздумья Елены о том, что покинув семью Гиммеров и вернувшись в родной дом, она "была еще более одинока, чем прежде". И дело не только в несбывшихся мечтах о Петре: По сути дела она повторяет сказанное Суркову, когда и Сергея упрекает в "непроходимой монументальности чувств": Даже ты предстал передо мною в виде какого-то маленького памятничка".

Но и Сергею противно-унизительным кажется вид, унылое и сердитое лицо отца, которого на правах старого друга поучает Мартемьянов: И то, что именно так Сергей воспринимает Мартемьянова, с которым делил и хлеб-соль в дальнем походе по стойбищам, говорит об осознании автором серьезных противоречий между интеллигенцией и "гегемоном революции".

Поэтизируя, подчас необоснованно в художественном плане, власть коммунистов, распространявшуюся "на десятки и сотни тысяч восставших людей", Фадеев тем не менее задумывался и о природе этой власти. Об этом свидетельствует и взгляд повествователя на отношения Мартемьянова и врача Костенецкого: Дружба их основывалась на том, что Мартемьянов считал Владимира Григорьевича честным человеком и очень ученым человеком, но интеллигентом выделено Фадеевым , которого надо воспитывать, а Владимир Григорьевич считал Мартемьянова самородком из народных глубин В отличие от авторов "Хождения по мукам" и других произведений на популярную в советской литературе тему "Интеллигенция и революция", априори предполагавшую поверхностное и облегченное решение, Фадеев закладывал серьезные основания идейно-художественной коллизии и собирался их развивать.

Ответ мог быть только отрицательным, и это лучше других должен был понимать генсек Союза советских писателей который, кстати, настойчиво советовал Шолохову привести Григория Мелехова в стан красных. Не было ли в постоянном откладывании "Последнего из удэге" подсознательного желания отсрочить работу, чтобы не насиловать судьбы героев, как сложились они в творческом воображении? В предполагаемом решении судьбы главных романических героев - Елены и Лангового, - в трактовке непростых взаимоотношений Владимира Григорьевича и Мартемьянова в полной мере проявился гуманистический пафос автора.

Разумеется, в гуманистическом аспекте решены автором и образы подпольщиков и партизан, "простых" людей, теряющих близких в страшной мясорубке войны сцена гибели и похорон Дмитрия Ильина ; страстным авторским отрицанием жестокости окрашены описания предсмертных мук Пташки-Игната Саенко, замученного в белогвардейском застенке.

Об этом рассказано в монографиях о писателе А. Мы же хотим подчеркнуть, что вопреки теории "социалистического гуманизма" гуманистический пафос Фадеева распространялся и на героев противоположного идейного лагеря.

Всеволода Лангового справедливо сближали с Алексеем Турбиным: Он заботился "о русском достоинстве и чести", "готовил себя к делам великим и славным" и завоевал себе право на власть над людьми "личной доблестью, умом, преданностью долгу - так, как он понимал его".

Судьбе угодно было сделать его карателем Как и для каждого большого писателя, для Фадеева классовый критерий в оценке человека не был определяющим. Человеческое обаяние Лангового, его преданность любимой женщине и даже человеческие слабости в эпизоде с "роковой женщиной" - женой Маркевича - все это складывается в живой, художественный образ. Фадеевым была предпринята еще одна попытка дать оценку событиям гражданской войны с общечеловеческих позиций. Это - картина сна Сени Кудрявого, хотя она и отдает некоторой нарочитостью и сусальностью.

В путанице сна Сеня встречается с юнкером, которого когда-то арестовал: Он был так напуган и молод, этот юнкер, и так походил на подпаска, что его совсем нельзя было колоть, его нужно было погладить по голове.

Сеня даже протянул руку, но он все же не мог забыть, что это юнкер, а не подпасок. И тем не менее в этом тоже была позиция писателя, нашедшего в себе мужество по-настоящему романтизировать белого офицера Лангового. В замысле Фадеева тема удэге с самого начала была составной частью темы революционного преобразования Дальнего Востока, но его декларации остались нереализованными: Это в корне отличает его произведение от многочисленных однодневок х годов, авторы которых спешили рассказать о социалистическом преобразовании национальных окраин.

Конкретизация современного аспекта замысла была намечена Фадеевым только в году, когда он решает добавить к шести задуманным частям романа написаны были только три эпилог, рассказывающий о социалистической нови. Однако в г. Современные в художественном плане "удэгейские страницы" фадеевского романа могут быть представлены отдельным изданием и, безусловно, найдут своего читателя.

Как известно из признаний самого Фадеева, замысел романа зародился под большим влиянием книги Ф. Энгельса "Происхождение семьи, частной собственности и государства" и на основе личных наблюдений автора за жизнью коренного населения Уссурийского края. Отчасти эта тема была традиционной. Поэтические стороны первобытного коммунизма, не знавшего эксплуатации и угнетения, привлекали внимание многих писателей и читателей, в том числе почитателей Купера.

То, что написано Фадеевым, - это поэтическая история удэгейских племен за многие поколения: Стремясь вписать жизнь маленького безвестного племени во всемирную историю, в жизнь всего человечества, Фадеев прибегает к толстовской конструкции фразы, передавая сложную временную связь событий сложностью синтаксического построения: Эта приведенная нами в значительном сокращении, а на самом деле занимающая целую страницу фраза была предметом особого внимания писателя и имела многочисленные варианты.

Она то пестрела вычеркнутыми строками, то вновь увеличивалась за счет введения новых исторических фактов и имен. На таком историческом фоне писатель показывает "век Масенды", как бы подчеркивая сопричастность жизни своего героя - представителя безвестного племени - великой жизни мира. С образом Масенды связаны традиция, история народа. В его образе автором подчеркнуты наиболее традиционные вехи жизни мужчины и воина: Масенда - олицетворение вековой мудрости удэге, к голосу которого прислушиваются соплеменники.

Он не препятствует новому, хотя и не может быть активным его строителем, как Сарл. В уже упомянутой нами сцене собрания Масенда "немного оживился, сказав такую длинную речь, но тотчас же глаза его потускнели". Многозначительна и такая деталь: В отличие от Масенды, Сарл - не только олицетворение нового поколения удэге, но и незаурядная личность.

Он отличался от своих соплеменников тем, что каждую вещь, каждое дело и каждого человека видел с той особенной внутренней стороны, с какой их не видели другие. Поэтому-то бабка Янчеда - врачевательница удэгейцев - прочила его в знахари, и сам он "чувствовал в себе эту незримую, ищущую и жадную - самую человеческую из всех сил - силу таланта, только он считал ее божественной С глубоким волнением проходит Сарл по долине, где жил раньше его народ, вытесненный теперь в горы хунхузами.

Для него эти места до сих пор еще хранили память о стойбище с лаем собак, о тоненьком детском плаче в ночи, о мелькающих в кустах расшитых удэгейских кафтанах. Как уже справедливо отмечала критика, образ Сарла - несомненная удача Фадеева, подлинно художественный тип, глубоко выражающий социальную сущность времени, стремление удэгейского народа подняться на следующую ступень исторического развития.

Сарл живо откликнулся на революционные события, связывая с ними и судьбу удэге, их переход к новому оседлому образу жизни. Поэтому герой смог подняться над интересами только своего племени: Пусть занимающие его вопросы - переход к земледелию, развитие огородничества, мечта о ручной мельнице - отстали от вопросов русского промышленного и сельскохозяйственного производства едва ли не на тысячу лет, но и они - революция в жизни кочующего первобытного племени.

Решение их требует от Сарла героических усилий: Но положительное решение этих вопросов зависело не только от общих революционных преобразований, что в отличие от других писателей х годов убедительно показал Фадеев. В ответ на заверения представителя революционной власти Мартемьянова в том, что у удэгейцев будет земля, Сарл взволнованно восклицает: Писателю хотелось надеяться на то, что семена Сарла падут на благоприятную почву, но невольно для самого себя он запечатлел ситуацию, которая может быть правильно оценена лишь с учетом последующего исторического опыта: Теперь, зная трагическую судьбу малых народов Советского севера, Дальнего Востока, мы вступаем в диалог с писателем, противясь той настойчивости, с какой революционная власть вмешивалась в исконный охотничий быт, искусственно переводя стрелки исторического времени.

У Фадеева не было понимания пагубности всех последствий этого "перевода", понимания того, что нужны были многие поколения сарлов, чтобы люди его рода смогли вступить в новую историческую фазу. Но Фадеев объективно и художественно выразительно показал исходную ситуацию, и в этом его заслуга.

Он хотел показать и драматическую судьбу маленького народа, попавшего в водоворот гражданской войны в дальневосточном крае, о чем свидетельствует следующая запись: День и ночь несет она его в руках на север, к родичам Мастерство раскрытия инонационального характера.

Одни и те же события в жизни удэге освещаются Фадеевым с разных сторон, придавая повествованию определенный полифонизм, причем повествователь непосредственно не заявляет о себе.

Этот полифонизм особенно ярко проступает потому, что автором взяты три "источника" освещения жизни, что в своей совокупности создает полнокровное представление о действительности. Прежде всего это восприятие Сарла - сына племени, стоящего на доисторической ступени развития; его мышление, несмотря на изменения, происшедшие в сознании, несет отпечаток мифологичности.

Второй стилевой пласт в произведении связан с образом бывалого и грубоватого русского рабочего Мартемьянова, понявшего душу, бесхитростную и доверчивую, народа удэге. Наконец, значительна роль в раскрытии мира удэге Сергея Костенецкого, интеллигентного юноши с романтическим восприятием действительности и поисками смысла жизни.

Первые две грани призмы, формирующие читательское восприятие, легко просматриваются в эпизоде спасения раненого Мартемьянова, которого в бессознательном состоянии привез в удэгейское стойбище Масенда.

Вот рассказ-воспоминание Сарла о том, как был подобран и возвращен к жизни Мартемьянов: Из-под расшитого подола нелепо торчат тяжелые, грубые русские сапоги. Из юрт сбегаются люди: Автору импонирует поэтичность мышления удэге. Характерно, что Сарл вспоминает о прошлом народа, "весь отдаваясь прозрачному и легкому, очищенному от понятий потоку образов и чувств, окрашенному шепотом воды и ритмом крови".

Голос нашего современника как бы сливается с голосом человека, вышедшего из глубины веков и принесшего миру свое самое человечное. Романтический пафос описания ощущается в его особом поэтическом синтаксисе: Рассказ о том же самого Мартемьянова - это сказ, передающий самое существенное в событиях: Лежу я, понимаешь, у огня, небо темное, возле меня старуха какая-то Старик вот этот ихний, Масенда, был в Шимыне.

На обратном пути видит - дозор на перевале Весь день он следил за ними и все как раз видел Он меня подобрал и привез к своим в лодке