Горькие травы. Шестая ночь Петр Проскурин

У нас вы можете скачать книгу Горькие травы. Шестая ночь Петр Проскурин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Все увидели его покрасневшие, насухо вытертые глаза. Однорукий шагнул вперед и стал прощаться. По-прежнему молча, до боли сжимая грубые пальцы. Однорукий задержал на нем взгляд, отрицательно качнул головой. Не сговариваясь, солдаты расстелили на землю трофейную плащ-палатку. Плитки концентрата, приевшегося за последние годы. Портянки и мягкое чистое белье. Десяток пачек махорки и несколько коробков спичек.

Кто-то рядом с палаткой воткнул большой топор и острую саперную лопату. Его привел в себя голос старшины: Он взял алюминиевую, сплошь помятую кружку, и к нему протянулось с десяток таких же.

Однорукий глядел на кружки долго. Однорукий хотел что-то сказать, перехватило дыхание — заросший щетиной кадык дернулся, окаменел.

Никто не произнес ни слова. Каждый думал о своем. А через несколько минут машина тронулась. Раньше по нему брели на богомолье в святые места.

Однорукий вновь снял пилотку с засаленными краями и подкладкой вытер лицо. Затем нацепил ее на черенок лопаты, шагнул в сторону, обжигая ладонь, выдернул жесткий стебель репейника. Он заметил поднимавшийся над бурьянами синеватый дымок.

Напрягая взгляд, долго всматривался, боялся поверить. И потом пошел напрямик, забыв о надписях. С хрустом ломился по бурьяну и ни на что больше не обращал внимания, кроме синеватого дымка, кроме робкой надежды, вспыхнувшей вдруг с сумасшедшей силой. И еще издали увидел вытоптанное, очищенное от бурьяна место у входа в подвал, превращенную в котелок каску над костром, старика, помешивающего в каске гладко выструганной деревянной ложкой с длинным черенком.

Однорукий сбавил шаг и пошел медленней, отводя от себя стебли репейника. Он не глядел под ноги. Он узнал его сразу — Матвей-плотник, еще крепкий, костлявый старик. Немецкий офицерский френч топорщился на бугристых плечах. Старик услышал хруст, повернул голову. Встать не встал и молча дождался, не спеша протянул руку: Словно вчера расстались, только в сумеречных, запавших глазах затеплилась искорка радости.

Повечеряем чем бог послал. Наступала ночь, и они не замечали, как все вокруг начинало сереть, расплываться в тенях. Мужеский пол с четырнадцати лет в Заречных оврагах, а бабы с детьми Стадом угнали, как овец.

Старуха моя там, с ними, и твои, видать Ветер доносил весенние терпкие запахи цветущих бурьянов — репейника, чернобыла, полыни. Вот мы его держали, и руки, ноги Да что руки, сколько голов пооставляли там А сейчас и спросишь: У старика глаз не видно, а солдат все пытается в них заглянуть.

Старик поднял голову, отпил, глубоко вдохнул в себя, посмотрел в костер и еще раз отпил. А потом посмотрел на Степана и сказал: Я в партизанах был.

Ни дочерей у меня, ни сыновьев. Видишь, к чему вернулся. Племянник был от младшей сестры, той, что в городе замужем,— пропал. Братья не жили, умирали один за другим, последний в тридцать втором. Одна сестра оставалась, немец повесил. Много для партизан делала. Одна она из нашей семьи и вышла в люди, доктором работала. Племянник пошел связным к фронту, так и сгинул На лето все к тебе приезжал? Дед Матвей замолчал и уставился в огонь костра.

Степан не стал допытываться, о чем он думал и почему молчал. Не до этого сейчас Степану. Ты радуйся, что вернулся. Тебе жить да жить,— отозвался дед Матвей.

Хоть один жив человек появился. А то сижу пнем. Ну, думаю, подожду — да и подамся куда-нибудь. А тут гляжу — ломится по бурьяну. Темнело, свет костра становился ярче, гул моторов, наоборот, глох. По вечерам еще было сыро по-весеннему и прохладно. Бурьяны кругом сразу придвинулись, запахи стали резче.

Когда налетал порыв ветра, до людей доносилось зловоние из забитых трупами недалеких Заречных оврагов. Степан молча протянул ему флягу с остатком болтавшейся на дне водки. Год назад начисто отгремели бои. По всей Европе, от Урала до Берлина и дальше. Три раза зеленели и опадали уцелевшие леса и сады с тех пор, как снова ступил на родную землю однорукий Степан Лобов. Три раза выжигали по весне упорно поднимавшиеся на пепелищах бурьяны. Те, кто уцелел, отыскива- ли семьи, вдовы свыкались со своей участью, сироты подра- тали, учились жить.

Понемногу возвращалось на старые пепелища уцелевшее население Зеленой Поляны. Одна девка, черная как смоль, Ленка Перегудова, оказалась каким-то образом, ни мало ни много, в Египте, где чуть не отдала богу душу от жары и где мужиков от баб можно отличить только по бороде, а по одежде — ни-ни, и не думай.

Ленку слушали, удивлялись не слишком. Очень уж много было пережито и узнано за эти годы. Многие перестали удивляться, особенно те, кто вернулся из неволи.

И мало-помалу начинала налаживаться жизнь. Снова и снова прочесывали минеры землю. Снова и снова находили хитро запрятанные мины-ловушки. Казалось, и конца им не будет. И, бывало, разлеталась в клочья драгоценная корова, одна-единственная на все село, а нередко и человек, уцелевший в десятках боев, умирал на собственном огороде, наткнувшись на мину. Словно для то- го и вернулся. Семьи с мужиками рубили избы, а там, где остались одни бабы, копали яму попросторнее, накатывали на нее посильные бревна.

И начинали дымить землянки. Работали в колхозе, еще больше приходилось работать дома. Самые предприимчивые ездили куда-то на Украину, возили отту- да лузговые семечки, торговали ими в Осторецке, Орле и Брянске, а то и в Калуге. Привозили вороха денег; на них с большим трудом можно было купить курицу или сапоги.

И на третий год продолжали возвращаться жители в Зеленую Поляну. Вернулись сестры Игнатовы, бездетные молодки,— с них и война как с гуся вода. Вырыли просторную землянку, по вечерам пели на все село, заигрывали с мужиками. Вернулась Марья Фролова с пятеркой мал мала меньше. Всего одного потеряла на дорогах Европы — среднего. Отсидевший четыре года в немецких концлагерях, дотащился до родного села Пахом Косарь. Сидел на солнышке, грел больную грудь.

Отрывая от детишек, бабы приносили жидкую похлебку — крупица крупицу догоняла: Теперь каждый мужик дорог, нельзя умирать, живи. Слушал Пахом, застенчиво улыбался, отворачиваясь, стыдливо сплевывал кровью. Что говорить, был Пахом да вышел. Оставил силу свою в каменных карьерах, в подзе-мельях шахт, по лагерям да застенкам. С каждым днем солнце поднималось выше, все тяжелее у Пахома в груди.

У Пахома своя дума, свое утешение, и лежать в родной, привычной земле не то что в чужой. Степану Лобову привалило счастье. Нежданно отыскался единственный сын — десятилетний Егорка. Не думал Степан о такой радости. Сохранила Егорку Марфа, соседка, долго добиралась с Егоркой из далекой Тюрингии, где навечно осталась жена Степана, Егоркина мать. Слушая, Степан скоблил заскорузлым пальцем щетину на подбородке. Соседка рассказывала утомительно подробно про вздувшийся от брюквы живот, про высохшие донельзя ноги и о том, какая на чужбине тяжелая земля и неласковые люди, и в самых неподходящих случаях хихикала и кашляла в кулак.

От этого становилось особенно тяжело. Человек шел по дороге от города с солдатским вещмешком за спиной, твердым и размеренным шагом.

День был воскресный и не достиг еще половины. Хотя в укромных местах держалась роса, дорога пылила. Человек, одетый легко и бедно, шел с непокрытой го-повой, грязно-серую шляпу нес в руках. На вид ему можно дать лет двадцать пять, иногда и того меньше. Встречные женщины, поймав его безразличный взгляд, долго потом оборачивались, не в силах подавить тревожное, неприятное и болезненное чувство.

В последнее время стало много людей с потухшими, мертвыми глазами. А человек ни о чем не думал. Вчера он сошел с поезда и долго стоял перед развалинами старинного вокзала, отмечая незаметные привычному взгляду мелочи. Торчащий из-под битого кирпича носок сапога. Ржавый осколок в стволе уцелевшей липы со сбитой вершиной.

Облеп-пенную землей, раздавленную револьверную гильзу. Чтобы никому не мешать, он отошел в сторонку, к самым развалинам. Он стоял и ни о чем не думал. На развалинах вокзала выросли молодые деревца.

И вдруг он отчетливо ощутил, что это его родной город, в котором он родился и вырос, город, где умер и похоронен отец, где оставалась мать. Но тут же он с какой-то обнаженной ясностью почувст-вовал, что ему все безразлично, и эта мысль тоже была безразличной.

И молодые тополя на развалинах, и сами развалины, и небо, и раздавленная гильза под ногами, и гудки паровозов, и он сам. Он даже не знал, зачем вернулся сюда после долгих четырех лет скитаний, эшелонов, решеток, бараков, охранников, чужих городов, чужих людей, побоев, работы, бесконечной, беспросветной, тяжелой работы. Он не помнил, когда это произошло.

Одно время он вдруг просто забыл, как его зовут. В те ночи и во сне он дробил камень, и стук молота для него не прекращался ни на секунду. Он зажимал уши, садился на нарах и невидящими глазами глядел на все вокруг.

Никто не обращал на него внимания. В бараке многие вот так вскакивали, озирались во сне и ничего не видели. В то время он и стал забывать все связанное с прошлым, с детством и юностью. Он стал автоматом, и ничем больше. Теперь ему было безразлично и это. Он опять подумал о матери. Только из-за нее он оказался здесь, в Осторецке. Развалины громоздились высоко, проржавевшие, погнутые балки торчали концами в разные стороны.

Он теперь жалел, что ему пришлось вернуться в этот город. Иначе, правда, было нельзя, вернее, он не хотел другого города. Если есть город, в котором ты родился и вырос, то почему не вернуться? Ведь куда-то все равно нужно возвращаться Не ему нужно, а другим, и тут ничего не поделаешь. Есть города, в которые необходимо возвращаться. Он смутно понимал сейчас эту жестокую необходимость и хотел, чтобы ее не было.

Он хотел, чтобы ее не было, этой необходимости возвращаться. Теперь поздно, он успел вернуться раньше, чем пришла к нему такая мысль. И он почувствовал волнение. У него задергалось правое веко, и все кругом взялось серым.

Он подождал, пока чуть-чуть прояснится перед глазами, и прислонился плечом к обломку стены. Железнодорожник ответил раньше, чем понял необычность вопроса, и пошел и вдруг остановился и посмотрел на человека с солдатским вещмешком. Железнодорожник неизвестно почему не разозлился и пожал плечами. Время от времени оглядываясь, железнодорожник пошел дальше, потом остановился.

Человек с вещмешком сразу забыл о нем. Теперь ему не стоялось на месте. Озадаченный железнодорожник видел, как он поправил вещмешок и направился к выходу на привокзальную площадь. Он шел и думал: Подумать только, до каких пор он дожил! Человек с вещмешком не стал садиться в автобус, хотя очень торопился. Он шел полуразрушенными улицами и с трудом их узнавал.

Никто не обращал на него внимания, на улицах было много людей с вещмешками. Они всегда куда-то спешили, откуда-то и куда-то направлялись. Кое-где начинали восстанавливать разрушенные дома, кое-где дома были уже отстроены. Часто среди развалин встречались домики, слепленные из листов жести, из досок, кирпичей и бревен.

Так называемые индивидуальные застройки. Они даже оживляли сплошные развалины старых каменных домов, они заполняли черные провалы. Послевоенный усталый город, не раз прокатились через него фронты. Человек не заметил, как подошел к своей улице. Он ее сразу узнал по огромному магазину в четыре этажа. Массивные, старинной кладки стены не могли разрушить ни снаряды, ни бомбы: Дом стоял безмолвной каменной коробкой — у людей пока не дошли до него руки.

Дальше вся улица лежала в развалинах. Здесь даже не было сооруженных на скорую руку хибарок. И середина улицы здесь не расчищена, сквозь исковерканный асфальт проросла странная бледно-зеленая трава с тонкими и узкими усиками.

Человек с вещмешком оглянулся. Ему показалось, что он ошибся и попал куда-то в другой город. Ведь прямо перед ним должен находиться приземистый двухэтажный дом. Их квартира была на втором этаже. Он мог бы поклясться: Он ничего не понимал. Было слишком много всего, чтобы так быстро разобраться. Ему сейчас очень хотелось заплакать. И еще он почувствовал на себе чей-то взгляд. Он оглянулся и увидел старуху в залатанном на локтях немецком френче, в кирзовых сапогах, в юбке, сшитой из двух цветных лоскутов.

Человек вспоминал, где он видел эту старуху раньше. У нее был кривой, заостренный нос, и он не мог вспомнить.

Старуха, очевидно, ждала, когда к ней обратятся. В последний момент он почувствовал сильную усталость. Пожелтевшие зубы у старухи все целы. Вон из того дома? Припоминая, старуха посмотрела вверх. В небе ничего не было. Она еще мою внучку Вареньку лечила. В тридцать пятом, помнится. Понятливая она у нас. Самой докторицы нет на белом свете. В сорок третьем, зимой Говорят, с партизанами была в связях, ей памятник сейчас на Центральной площади. Как вешали, народу, говорят, было Я не пошла, боюсь, как человека убивают, Вареньку мою она вылечила.

Старуха говорила и говорила. И от какого недуга вылечила Вареньку докторица, и все пыталась вспомнить, как называется болезнь по-научному. У них у всех одна фамилия. И у матери, и у отца, и у него. Он помнит, как в школе его называли Поляковым. И это взволновало его еще больше. А старуха все говорила. Он смотрел на ее рот с крепкими желтыми зубами.

Старуха жила в одиночестве и обрадовалась случайному собеседнику. Она лишь под конец вспомнила о нем и спросила, не пропавший ли он сын, и он удивленно поглядел на нее и пошел, и старуха огорченно смотрела ему вслед.

Она еще не наговорилась, а рядом никого не было. А Полякову было легче сейчас идти, чем стоять или разговаривать.

Он так и знал: И он с новой силой почувствовал в себе огромную, все подавляющую усталость. Ему захотелось где-нибудь прилечь, и он оглянулся. Действительно, теперь ему было все равно.

А небо над головой было прежним. И развалины кругом — тоже. И люди, идущие мимо. И прохромавшая на трех лапах тощая, с подпаленным боком, грязная дворняга. И галки на старых тополях, и трава, и земля, и дети. Поляков вышел на Центральную площадь. Здесь было гораздо оживленнее: Он пересек площадь из конца в конец и остановился перед массивной гранитной глыбой, отесанной с лицевой стороны. Старуха не ошиблась и не соврала.

Нижние были завалены высохшими цветами. Поляков тупо смотрел на гранитную глыбу. Просто здесь лежала его мать. Это слово связывалось с чем-то приятным и теплым. К подножию памятника слетелись голуби, потом несколько галок. Он стал смотреть на них. Они непрерывно двигались, и у него зарябило в глазах. Он покачнулся, сбросил вещмешок и, волоча его за лямки, обошел памятник и сел прямо на землю, крепко прижавшись спиной к каменному подножию. Он сделал это как раз вовремя. Земля все сильнее раскачивалась перед глазами.

Он закрыл глаза и тесно прижался к нагретому солнцем камню, под которым лежала его мать. Раньше перед приступами он сильно пугался и начинал биться и бился до тех пор, пока помнил себя. На этот раз он не испугался. Нет, он не умрет теперь. Он вернулся, и камень приятно грел спину, а под камнем лежала его мать. По умолчанию используется оператор AND.

Оператор AND означает, что документ должен соответствовать всем элементам в группе: При написании запроса можно указывать способ, по которому фраза будет искаться. По-умолчанию, поиск производится с учетом морфологии. Для поиска без морфологии, перед словами в фразе достаточно поставить знак "доллар": Для включения в результаты поиска синонимов слова нужно поставить решётку " " перед словом или перед выражением в скобках. В применении к одному слову для него будет найдено до трёх синонимов.

В применении к выражению в скобках к каждому слову будет добавлен синоним, если он был найден. Не сочетается с поиском без морфологии, поиском по префиксу или поиском по фразе. Для того, чтобы сгруппировать поисковые фразы нужно использовать скобки. Это позволяет управлять булевой логикой запроса. Например, нужно составить запрос: