Граница дождя Елена Холмогорова

У нас вы можете скачать книгу Граница дождя Елена Холмогорова в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В нескольких шагах граница Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю Вставка смайликов Выбор цвета Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера. Маша — странная девушка с особенным отношением к жизни и людям: Возвращаясь из дальнего и очень непростого похода, Мишка Лисовин, конечно, понимал, что….

Ася Разумовская жила обычной жизнью, училась на ветеринара, по утрам бегала в парке. Габи всегда была мечтательницей, а ее работа — организация свадеб — давала ей много пищи…. Желаешь погрузиться в мир средневековья? Девственная природа, чистые леса, благородство….

Настя не умеет притворяться — живет так, как подсказывает ей сердце. Последние отступающие ледники, первые легендарные империи,…. Диана — певица, покорившая своим голосом миллионы людей. Она красива, талантлива и…. Мисс Клэр Велтон хороша собой, богата, умна, владеет четырьмя иностранными языками,…. Серия дерзких ограблений озадачила уголовный розыск. Ловкий грабитель проникает в офисы,….

С выставки новейшего вооружения похищен уникальный прибор для борьбы с беспилотниками. Однажды в квартиру Софии ворвался ее бывший возлюбленный, украл их общую дочь Гортензию и…. Отступающие фашисты спешно готовят к вывозу в Германию уникальную…. Всякое действие имеет противодействие, в правоте этого закона в полной мере убедился….

Впервые в жизни бандитское чутье подвело Прохора Кожухова. Три сценария Апокалипсиса от Дж. В свадебное путешествие они отправились в Ялту, подчинились курортному ритму и размеренно поделили дни между пляжем, походом на рынок за фруктами, фильмом в открытом кинотеатре и прогулкой по вечерней набережной. А что касается любви и счастья, так Лина теперь еще больше уверилась, что это красивые сказки, а все кругом притворяются и лукавят, дурача друг друга.

Собираясь на дачу, она тщательно продумала свой наряд. Крымский загар еще не сошел, и ей хотелось предстать перед Пашей эдакой знойной женщиной — пусть поймет, что потерял. Она выбрала белую блузку, а новую, незнакомую Паше гладкую прическу украсила широким обручем.

День был из самых ее любимых: Лину щекотало присутствие двух ее мужчин, слегка смущенных ситуацией. Она сидела впереди рядом с законным мужем и громко рассказывала о крымском путешествии, иногда оборачиваясь к Паше, чтобы проверить впечатление. Но на даче ее стройный сценарий дал сбой. Вещей оказалось немного, сумка да рюкзак. Управились быстро, и Паша предложил пойти пройтись. Там сейчас санаторий, аттракционы какие-то, кафе, но можно домыслить.

Шура радостно закивал головой. Неловкость прошла, они вели себя как приятели и, к Лининой досаде, непринужденно общались, не обращая на нее внимания. Больше всего ей хотелось сказать Шуре, что пора домой, и пусть Паша увидит, что теперь она хозяйка и глава семьи, что ее желание — закон.

Муж развел бы руками, но подчинился. А вдруг — нет? И она покорно влеклась за мужчинами. В этом парке она была всего один раз — грядки, грядки, какие там прогулки! А он оказался действительно хорош, хотя, конечно, совершенно запущен. Кое-где угадывались контуры бывших регулярных затей, даже каскада прудов, от которых остались три заболоченных овражка.

Но вот липовая аллея, прямая, как стрела, открывавшая в конце перспективу усадьбы, не поддалась времени. Что внутри — домысливать не хотелось. На скамейках сидели разомлевшие тетеньки, а мужчины, как водится, стучали костяшками домино за деревянным столом.

Впрочем, были и местные интеллектуалы: Линочек, как тебе домишко, не отказалась бы от такого? Лина злилась все больше. Даже не на толстокожего Шуру, не чувствовавшего ее настроения, а на себя: Между прочим, имеется приличное кафе, а дело к обеду. В тепле стеклянного павильона они вдруг поняли, что незаметно продрогли под обманчивым ветром бабьего лета. Но Шура, не поняв намека, возразил:.

Комплексный обед оказался вполне съедобен: Пить она отказалась, а вот Паша заказал водочки. Его слегка развезло, и он говорил не умолкая. Почему-то его потянуло обсуждать Лину.

Чем больше Паша хвалил Лину, тем больше она ему нравилась. Он уже начал недоумевать, почему они расстались, завидовать счастливому сопернику, а потом жалеть Лину, потому что тот ее недостоин.

Язык развязался, и он уже не мог сдержаться:. Лине теперь было хорошо, она стала центром застолья, объектом восхищения. Шура на все согласно кивал, но Паша не унимался:.

Вот представь, беременная, с темными пятнами на лице, синими жилами на ногах… А потом будет стареть, толстеть, станет сварливая. Ты ее такую будешь любить? Хмель вроде бы сошел с Паши, но его сменило совершенно незнакомое Лине озорное возбуждение. По случаю воскресенья к аттракционам стояла очередь. Пристраиваться в хвост ребятишкам не захотелось. Полюбовались с высокого берега речушкой и березовой рощей вдалеке. А то в парке культуры были, и ни одного развлечения! Внутри глаза не сразу привыкли к тусклому освещению.

По стенам были развешаны зеркала, несколько мальчишек бегали от одного к другому, кривляясь и строя рожи. Смотреть на себя оказалось смешно, а еще веселее — толкаясь, устроиться так, чтобы все трое отразились на вогнутой или выпуклой плоскости, и, меняя позы, поднимая брови, выпучивая глаза, растягивая рты, показывать пальцем и идиотически хихикать. И вдруг Паша, будто вспомнив что-то важное и неотложное, серьезно, даже строго, ткнул в расплывшееся, поперек себя шире, Линино отражение и обернулся к Шуре:.

Не дожидаясь ответа, он с силой потянул Лину к другому зеркалу, где она сделалась длинной и кривобокой:.

А Паша потащил упирающуюся Лину к круглому зеркалу, где она стала похожа на карлицу:. Они вернулись на дачу, сели в машину и, перебрасываясь короткими репликами, поехали в Москву. Пашу высадили у метро, попрощались нейтрально. И дома эту сцену не обсуждали. Она на долгие годы забыла о том дне. И Паша исчез из ее жизни, будто никогда его не было. Стороной она услышала, что он женился на молоденькой медсестре из своего отделения. Лина вообразила разговоры за обеденным столом:.

Посмеялись и опять забыли на годы. Потом ей рассказали, что у него родилась двойня, и она искренне пожалела и неведомую медсестру, у которой по очереди, а то и хором орут младенцы, а Паши конечно же нет дома — надрывается на ночных дежурствах, чтобы прокормить эту ораву. К этому времени их Милочка уже ходила в третий класс. Свекровь вырастила ее, сняв с Лины все заботы, а когда внучка перестала нуждаться в постоянной опеке, слегла и за две недели в больнице сгорела от какой-то тлевшей профессиональной болезни.

Едва ли не единственная неприятность, которую она им доставила, — умерла в день, когда Милочку одну из первых в классе принимали в пионеры, лишив их возможности полюбоваться дочерью на торжественной линейке. Семью представляла Линина мама — как всегда элегантная, ухоженная и всем недовольная: Лина уже много лет работала в поликлинике в кабинете кардиолога — опытной, суховатой женщины с репутацией первоклассного диагноста, к ней записывались за месяц, занимая очередь в регистратуру на улице в шесть утра.

Когда ползла лента из кардиографа, Лина уже и сама могла понять что к чему и несла ее доктору с безошибочным выражением лица. Ей нравилась работа, расписание, освобождавшее то утро, то вечер. Что до приработков, то поток жаждущих уколов на дому не иссякал. Лина называла их, как мама учеников — частники , и они исправно пополняли семейный бюджет. И ни разу она не пожалела, что так и не стала врачом — все нервы истреплешь от такой ответственности.

Она вообще не вспоминала бы об этом, если б мама иногда не укоряла: Но дочь приносила пятерки и четверки, по вечерам не загуливала, поступила на подготовительные курсы, а потом и в институт — не первосортный, конечно, инженеров транспорта, но на хороший факультет — экономический, кусок хлеба и пресловутое высшее образование обеспечены.

Вот только скрытная росла…. Впервые характер проявила на втором курсе. Привела молодого человека, спокойно сказала: Он из Эстонии, учится в Тартуском университете, и я туда перевелась, правда, с потерей года. Не прошло и года, как Эстония стала заграницей, а вскоре Людмила получила паспорт чужой страны. Пертурбации свободного рынка обошли их стороной: Но постепенно жизнь менялась не только за окном. Шурин захудалый НИИ получил какой-то заказ, он съездил в Германию в командировку, на работе засиживался допоздна, и иногда вместе с ним в квартиру входил запах коньяка.

Лина думала, что выпивки — неизбежные спутники новой работы, относилась к ним легко и радовалась, что деньги в дом, а Шура наконец-то самоутверждается. То, что Шура уже который месяц не дотрагивался до нее, списывала на усталость, небрежность в одежде — на современный стиль… И новые хамоватые интонации, даже грубость молча терпела, потому что знала про мужской климакс, который похлеще как раз подоспевшего ее собственного.

Лина предпочитала заниматься собой. В последнее время она стала полнеть, увлеклась разгрузочными днями и, проснувшись, — бегом в туалет, потом на весы для точности контроля. И вот однажды утром, помятый со вчерашнего, с мешками на пол-лица, в майке, которую Лина давно просила на тряпки, вытянутой, линялой, да еще надетой наизнанку, так что буквы на ней выглядели таинственными письменами, Шура остервенело заколотил ногой в дверь уборной:.

Лина сжалась и в кромешной темноте каморки впервые поняла, что такое клаустрофобия. Рука не могла совершить до автоматизма знакомых движений: А главное — она поняла: Конец чего, она не могла бы объяснить, но неуловимая, как граница дождя, черта разделила ее жизнь. Она вышла ледяная внутри и, боком протискиваясь мимо Шуры в комнату, смиренно вздохнула:. И тут Шура вмиг стал убийственно спокоен. Мышцы на лице расслабились, даже мешки под глазами будто исчезли. Он размяк, фигура, только что напряженная, как натянутая резинка рогатки, потеряла четкие контуры, расплылась.

Он улыбнулся, немного вкривь, чуть злорадно, но без настоящей ярости, еще минуту назад по-хозяйски им владевшей, и сказал, странно растягивая слова:.

Лина оторопело и почему-то очень внимательно проследила взглядом, как он прошел в переднюю, порылся в сумке и неторопливо вернулся, неся тоненькую прозрачную папочку. Ловким щелчком, точно рассчитанным и отрепетированным движением, как опытный участник какой-то неведомой игры, Шура послал файлик через весь стол, и он остановил легкое скольжение прямо у Лининой руки. Сквозь прозрачную, но немного смятую корочку она видела официальный бланк: В ее зашумевшей голове бился вопрос: Как часто бывает в острые моменты: Шура умер через два месяца.

Потомственный химик, он и погиб от потомственного рака. Хотя судьба на последнем жизненном отрезке оказалась к нему милосердна. Боли его особенно не мучили, лечиться он за бессмысленностью наотрез отказался и, несмотря на слабость, работал до последнего дня.

Там его и настиг спасительный мгновенный инфаркт. В обеденный перерыв он стоял в очереди в столовой, двигая поднос по металлическим рельсам, и, оседая, опрокинул на себя борщ, рубленый шницель с картофельным пюре, политый кетчупом, и вечный компот из сухофруктов. В тот день было заседание лаборатории, и потому на Шуре был его лучший костюм. Лине предлагали устроить поминки все в той же столовой, но она отказалась. Когда гости разошлись и уехали санитарки, которым она заплатила, чтобы убрались и вымыли посуду, Лина начала расставлять все по местам.

Резким движением она сдернула закрывавшую зеркало шаль. В нем отразилось ее усталое, без косметики, увядшее лицо. Лина плакала, и сквозь слезы, эти текучие, изменчивые линзы смотрела и смотрела на себя в искаженном кривом зеркале, как в той давней комнате смеха, где она была молодая, изящная — и жизнь впереди….

Лина не очень любила свой переулок, горделиво, но неблагозвучно именуемый улицей Ращупкина. Стандартные девятиэтажки стояли свободно, балконы выходили во дворы, где, как ни странно, еще теплилась патриархальная московская жизнь и старушки на лавочках судачили о соседях.

Яркий луч ослепил ее, как будто кто-то из дома напротив поймал зеркальцем солнечный зайчик и теперь развлекался, заставляя уворачиваться от слепящих вспышек. Рабочие в синих комбинезонах ловко сгружали новенькие пластиковые окна со специального грузовичка, и стекла, меняя угол, взблескивали пронзительными лучами. Лина раздражалась, потом привыкла. И выяснилось, что если каждый день в одно и то же время смотреть на улицу, замечаешь много интересного.

А какое-то время был прямо-таки сериал. Ровно в половине девятого к серому с темными подтеками панельному дому напротив подкатывал джип, уместный разве что для сафари в какой-нибудь Кении. Оттуда выскакивали два дюжих молодца, обтянутых тесноватыми для накачанных мускулов пиджаками, шли в дом, а водитель оставался за рулем, но не в расслабленной позе, с какой полдня скучают у контор водители начальственных авто, а подобравшись, с прямой спиной. Минут через пять из подъезда под конвоем набычившихся верзил стремительно выходил маленький человечек и исчезал в недрах гигантского джипа, который срывался с места, едва успевала захлопнуться дверца за охранником.

Человечек казался изо дня в день все меньше, он втягивал голову в плечи и быстро семенил ногами, потому что на один великанский шаг приходилось два-три его шажочка.

А потом развлечение прекратилось и они перебирали варианты: Лина третий день не выходила из квартиры. В пятницу проснулась поздно, долго валялась, потом включила телевизор, такой непривычный в залитой солнцем квартире — никогда не смотрела днем — и набрала номер регистратуры.

Соврать оказалось так легко! Имеет же она право раз в жизни отравиться! Ей посочувствовали, в кабинет посадили другую медсестру, пожелали скорее оклематься, сказали, что ждут здоровую в понедельник.

Она легла обратно в постель, и только голод заставил ее подняться. В кухне подтекал кран, Лина долго смотрела, как набухает, чуть вибрируя, капля и, наконец, падает, звонко ударяясь о жесть раковины.

Она стояла, зверея от мерного звука, но даже подумать не могла о вторжении в дом сантехника в грубых ботинках, перед которым будет стыдно за пыль на трубах. Вчера она целый день слонялась по квартире в халате, то пытаясь убираться, то втыкаясь в какой-нибудь сериал. В панике заставила себя одеться и даже накрасить глаза. И теперь, глупо расфуфыренная, пялилась в окно, с чашкой кофе в руке. Но не было сил даже на такие простые вещи. А растворимый суррогат, как ни рекламируй, в кофе не превращается.

Лина отхлебнула, проглотила горячую жидкость не рефлекторно, а осознанно, сосредоточенно следя, как тепло спускается по пищеводу и будто разжимается все внутри. С третьим глотком пришла ясность: Но надо было чем-то себя занять. И вдруг она поняла: Петля за петлей, из нитки возникает ткань, а если что не так — дернула и распустила. Все поправимо, вот в чем прелесть! Не то что шитье — неточный взмах ножниц и конец! Как мама не боялась испортить материал клиенток?..

Она так и сказать умеет: На Шуриных похоронах — прямая и прибранная, все перешептывались: И у меня двое несовершеннолетних детей на руках было, а ты свободна. И купить невозможно ничего, не мечтали, что будет как теперь. И опять, опять Лина была виновата, что ей лучше, чем матери!

Тогда прямо сжалась от обиды, но, прощаясь, мать взяла ее руку, и Лина ощутила на ладони сухие подушечки ее пальцев, они чуть подрагивали, и рука была не рука, а птичья лапка — хрупкая и беззащитная. Лина не спрашивала, не советовалась, она сообщала о принятом решении. Реакция ее не волновала. Оправдалась дурацкая Шурина присказка: Теперь у нее был повод признать правоту нелепой формулы. Жизнь устроилась быстро, свою квартиру она без труда сдала вышедшей замуж соседской дочке, и денег стало куда больше, чем раньше.

Хозяйство Лина вела уверенно и легко, даже мать не придиралась, вздохнув облегченно и перестав вообще входить в кухню, кроме как приглашенная за обеденный стол. Да, жизнь устроилась быстро, ясная и размеренная и буквально через месяц прочно обросла ритуалами, на какие, казалось бы, требовались долгие годы.

Вставали не рано, часов в десять. Долго завтракали и неспешно пили кофе под радионовости. Если позволяла погода, шли гулять и делали несколько кругов по Патриаршим прудам, здороваясь с соседями, улыбаясь мамам с колясками и умиляясь заполонившим аллеи крошечным собачкам в элегантных попонках.

Пока было тепло, сидели на скамейке, подстелив газету, потому что по вечерам компании подростков, вооруженных банками пива, оккупировали лавочки, устроившись на спинках и попирая сиденья ногами в грубых кроссовках. Обед был чисто функциональной едой — быстрой и вне ритуала, единственной трапезой, совершаемой на кухне, а не в маминой комнате. Между обедом и ужином мама лежала с книжкой или дремала, а Лина занималась хозяйством, ходила в магазин.

Ей нравилось возвращение в места детства, в старую Москву, где конечно же многое изменилось. Во Вспольном переулке мимо ее школы, ставшей теперь одной из самых престижных в столице, приходилось протискиваться сквозь сверкающие лаком джипы, ожидающие звонка с уроков, чтобы забрать отпрысков хороших фамилий. Рядом в отреставрированном особнячке расположилась какая-то контора без вывески, а перед ней на асфальте был расстелен зеленый ковер и скучал охранник с автоматом.

У его ног сидела прикованная короткой цепью огромная собака, подозрительно провожавшая взглядом каждого, ступавшего на ковер. Многие были бы рады обойти его по мостовой, но плотно припаркованные джипы не оставляли такой возможности. Что потрясло Лину больше всего, — на собаке был бронежилет! Она даже специально водила маму посмотреть на это чудо-юдо. После ужина долго изучали телепрограмму, если же ничего достойного внимания не обнаруживалось, Лина читала вслух газеты или предлагала партию в канасту.

Мама пыталась вспомнить пасьянсы, которые любила раскладывать тетя Таня, но все, кроме названий, улетучилось из памяти. Мама считала это занятие аристократическим:. По вечерам мама по-старушечьи долго готовилась ко сну, измеряла давление, определяя сегодняшнюю дозу лекарства, закапывала в глаза средство от катаракты, плотно-плотно задергивала шторы, чтобы не разбудил утром случайный луч солнца, натягивала сеточку на поредевшие волосы.

Счастье заключалось в тоненьком белом кружочке снотворного — проглотить и до утра забыться. Так сложилось, что они почти не разговаривали, разве что о текущих делах: Линин день рождения отметили походом в кафе.

Мама была возбуждена, ей все нравилось, и она все комментировала:. Говорили в основном о еде, что в какие годы можно было купить, а что было дефицитом, да что сколько стоило. Заказали по бокалу вина. Да, она сама такую жизнь выбрала, назло не то матери, не то себе. Она хочет быть хорошей дочерью именно потому, что мама ее в детстве не любила. А утром принесли на завтрак по крутому яйцу, и нянечка шепотом сказала, что это в честь Пасхи. А про Пасху ты никогда не говорила! Ну, значит, к слову не приходилось.

А что, для тебя это имеет значение? Она уже столько научилась пропускать, переводя разговор! Слишком много было острых углов, и любое неосторожное слово вызывало ядовитый ответный поток. Милочка утром звонила, поздравляла, и показалось, что в ее речи проскользнул тот самый эстонский акцент, который так любят изображать пародисты.

Как всегда звала в гости, говорила ровно, уверенно, передала привет от Ленарта. Лина часто думала, какой стала бы ее жизнь, если бы дочь не уехала из Москвы. Кто знает, отчего у них нет детей. Может быть, с другим мужем все было бы иначе.

И она бы гуляла не с мамой, а с внуками… И было бы с кем посидеть рядом на диване и поболтать, вроде как ни о чем, но чувствуя, что рядом плоть от плоти твое, теплое… Хотя что-то у ее подруг с дочерьми вовсе не так. Мама перевозбудилась, устала, не захотела вставать, потребовала завтрак в постель, раздражалась и обижалась буквально на все. Лина соврала, что едет на урок, и сбежала из дому. Она с каждым занятием водила машину все уверенней. Права она получила лет двадцать назад, Шура заставил: Машина, полгода простоявшая без движения, оказалась на ходу, Лине порекомендовали опытного инструктора, и она с упоением вспоминала подзабытые навыки.

Летом, когда Москва опустела, особенно по выходным, она стала возить маму кататься. Это вошло в число ритуалов, как когда-то выезд в экипаже, о каких читали в классической литературе. Садясь в машину, мама чувствовала себя гранд-дамой, а потому готовилась тщательнее, чем обычно. Лину поражало, что ей было не лень переодеваться несколько раз, если отражение в зеркале ее не устраивало.

Мама с таким азартом меняла блузки, шарфики и жакеты, что Лина, довольно равнодушная к собственному гардеробу, увлеклась ее нарядами. Она будто впала в детство, когда вырезала для картонной куклы платья с клапанчиками. Мама худела, руки подрагивали, видела неважно, а Лина не то что шить, пуговицу прикрепить едва умела. Это был опасный момент, надо было немедленно отвлечь ее, иначе следовало неизменное:.

Сама она работала до семидесяти с лишним, пока не стало трудно ездить на метро. А потому порицала дочь:. Ты мне развлечение ищешь? Да и границы теперь, слава богу, не на замке. Ты вот так и не была в Париже, а я поеду! Париж был ее больным местом. Она могла с закрытыми глазами представить знакомые до деталей по картинкам Нотр-Дам и Сакре-Кер, Эйфелеву башню и Триумфальную арку.

Политические взгляды у них с матерью не совпадали. Она радовалась происшедшим переменам, быть может, потому, что от нее они не потребовали особых экономических жертв. А мама не могла пережить крушения советской империи, хотя и признавала, что демократы принесли кое-что хорошее. Ты говорила, что это папа хотел.

Ему важно было, что государственная машина могла мобилизовать человеческие ресурсы на решение задач социалистического строительства. Скажи спасибо, что не стала Индустрией.

А мода — вещь необъяснимая. Вот скажи, чего это вдруг столько Кристин развелось? Мой секрет был в том, что я никогда не отступала от выкройки, а другие, даже имея журнал в руках, все пытались усовершенствовать. Там до мелочей продумывали каждую деталь, так что самодеятельность выходила во вред. Изюминка-то в аксессуарах — вот тут твори не хочу. А тебя я в детстве одевала как картинку!

Странно, что ты потеряла к этому интерес, за собой совершенно не следишь. Не могла не уколоть, иначе не была бы сама собой. Страх материнского неодобрения до сих пор сковывал Лину. Казалось, она хотела на все получать разрешение, которого уже много десятилетий не требовалось! Мамино недовольство было разлито во всем, пора бы привыкнуть, но жало каждого вскользь брошенного замечания непременно достигало цели.

Но она терпела, и почти четыре года, прожитые под одной крышей, сделали из нее стоика. Да, она ждала маминой смерти, но не желала ее, даже не из любви, не из боязни потерять близкого человека, а, скорее, цепенея при мысли еще раз начинать жизнь сначала.

Незаметно Лина стала все больше зависеть от маминого настроения. А оно, в свою очередь, зависело от погоды, атмосферного и артериального давления, кондиции сваренного на завтрак яйца надо было до секунд высчитывать время и точно соблюдать силу огня , услышанной по радио новости и неизвестно от чего еще. Чудо-мальчик, старший брат — неизменный пример и укор Лининого детства, не оправдал маминых надежд. Военное училище окончил, но летать не захотел, осел в министерстве, дослужился до каких-то средних административных высот.

Смолоду женился, но вскоре развелся и долго ходил в холостяках. А в сорок лет — как с цепи сорвался: Мать невестку невзлюбила, Тамара ответила ей взаимностью, и последние лет пятнадцать они не встречались.

Владик исправно звонил матери каждое воскресенье, небрежно сообщая, в какой точке мира находится. Приезжал три раза в год: Предварительный звонок со стандартным текстом: И действительно являлся с ярким пакетом, полным изысканных деликатесов. Маме и Лине дарил дорогие, красивые и бессмысленные вещи, вроде музыкальной шкатулки для хранения драгоценностей или рамки для фотографий из венецианского стекла.

Про себя говорил коротко, все, мол, отлично, зато о странах, где бывал, рассказывал с увлечением. Уходя, оставлял конверт с хрустящими иноземными купюрами и строго наказывал честно сказать, если будут нужны деньги.

Даже в собственный день рождения он звонил сам, прямо с утра. Ведь ее первый брак распался потому, что Паша предпочел мамины воскресные обеды под аккомпанемент историй болезней и грядки с редиской Лининому обществу.

Да что, собственно говоря, кроме своего молодого и неопытного тела она могла ему предложить? И Владика, который сумел постоять за свою семью, она уважала. Точный как часы, Владик позвонил во время их завтрака. Как всегда начал с благодарности матери, что его родила.

Шел мокрый снег, поэтому прогулки не предполагалось. Мама села за пасьянс, а это всегда было дурным знаком. Вечером — нормально, а если с утра — жди беды.

Неделя прошла в хлопотах устройства и привыкания к уходу за лежачей больной. А на вторую стало хуже, временами мама впадала в беспамятство, почти не ела, то узнавала Лину, то называла ее незнакомыми именами. Дело шло к концу. Лина вошла в комнату. Глядя совершенно ясными глазами и улыбаясь, мама обращалась к ней:. А дальше — неразборчивое бормотание. Потом еще раз, уже без улыбки и требовательно:. И опять Лина слов не разобрала. Но в третий раз, когда интонации стали уже злыми и слова звучали отрывисто, она поняла: Собрав все свои знания, она спросила:.

Еще два дня она так и разговаривала, называя Лину только мамой и путая русские и французские слова. В последний вечер она попросила мороженого. Лина побежала в круглосуточную палатку и купила несколько порций разных сортов, понимая, что мама, скорее всего, станет капризничать. И, пока не забылась сном, все повторяла одно и то же:. Похоронные хлопоты, скромные поминки: Доев остатки поминального стола, Лина принялась за мороженое.

Когда оно кончилось, пошла в ту самую палатку и купила целый пакет. Она ела эскимо, брикеты, рожки, стаканчики, ела крем-брюле, шербет и пломбир, ела целые дни, не могла утолить голод, но ничего, кроме мороженого, не хотела. Спустя неделю ей захотелось кофе. Обрадовавшись, Лина понеслась на кухню, жужжание кофемолки и тонкий кофейный аромат она почувствовала неожиданно остро.

Грея руки о чашку, она подошла к окну. С крыши сбрасывали снег. Он летел невесомым облачком, сверкая на солнце, искрясь на фоне голубого неба. Девятый день не отмечали, Владик улетел по делам в Петрозаводск. Лина сходила в церковь и почему-то взялась за уборку. Мама до последних дней красила губы яркой помадой и пила крепкий чай. Поэтому внутри чашек всегда был коричневый налет, а на краях — малиновые отпечатки губ, но не ровные, а в мелких штришках от морщин. Лина долго оттирала чашки порошком и жесткой тряпочкой, перебрала банки с крупой и выбросила манку и пшено — эти каши она варила для мамы, сама в рот не брала.

Дома было чисто, а разбирать мамины вещи она не стала — вроде бы так рано нельзя. Целый месяц она промаялась без дела и без мыслей о будущем, а на сороковой день Владик позвал ее к себе. Она вяло возражала, что поминать в гостях не полагается, но Владик оборвал ее, призвав не быть рабой предрассудков. В новой квартире у брата Лина никогда не была и оказалась сражена наповал. Кухня-столовая, спальня, кабинет — все скромных размеров, но какое-то неуловимо другое , из глянцевых журналов. При этом очень уютно, тепло, настоящее жилье, настоящий дом, домашний очаг.

Кстати, хотел дать тебе совет. Будут тебя соблазнять, цифры называть оглушительные с нулями, но ты квартиру мамину не продавай — сдай. Эта курочка Ряба снесет еще много золотых яичек. Лина конечно же понимала, что должна переехать обратно к себе, а все решения и хлопоты с этой квартирой, была уверена, возьмет на себя Владик и ее не обидит. Но к такому повороту не была готова:. Эта квартира и твоя тоже. Ты лучше меня понимаешь, вот и делай как знаешь.

Но мне откат ежемесячно — бутылку хорошего виски. У меня, слава богу, все есть. Нам с Томой хватит. А квартира тебе и внукам. Они ведь и мои будут. Я так рад, что Милочка наконец начинает размножаться.

А евро, они и в Европе евро! Милочка не прилетела на похороны. Спокойно, как об обыденном сказала Лине, что беременна, у нее токсикоз, бабушка простила бы ради правнука или правнучки. А ведь по жизненному опыту они были с ней ближе, чем с Милой. И дело не только в том, что та живет в Европе. И здесь все так переменилось, что между поколениями пропасть. Лина теперь совсем не знала дочери. Уехала она в девятнадцать лет, а сейчас ей тридцать пять. И что можно было понять в ее эпизодические гостевания?

Но после похорон она звонила чаще, чем обычно, позвонила и сегодня. Лине было приятно, что она точно высчитала поминальный день. Ленарт тебе комнату на втором этаже хочет приготовить. Лестница у нас удобная. Хорошо бы ты пораньше прилетела, а то я буду бояться одна целый день — вдруг рожать вздумаю. Но Владик, внуки внуками, я не понимаю, почему ты должен отказываться от своей доли. Тамару нельзя было назвать красивой, черты лица грубоваты, крупный нос, да и размерчик пятьдесят четыре, не меньше, по-нынешнему потянет на XXL.

Но она так правильно была одета, так стильно причесана, так свеж был маникюр, а главное — все время улыбалась и двигалась уверенно, плавно и спокойно, что Лина почувствовала себя зажатой замарашкой. Стол был накрыт изысканно, все в сиреневых тонах, еда не просто вкусная, а легкая, воздушная, и вино пилось необыкновенно приятно. Лина хотела сказать благодарственные слова, но не смогла их найти. Но прежде — новую машину. Иногда по вечерам эйфория отступала, и Лина с изумлением и некоторым ужасом обозревала достижения.

Собственная активность в такие минуты пугала ее. Владик вывез все вещи из маминой квартиры, организовал быстрый ремонт, и курочка снесла первые золотые яички. В очередной раз жизнь устраивалась заново. Именно заново, все было по-иному. Лина упивалась свободой, дружбой с Тамарой, которая открыла ей глаза на возможности, о которых она не подозревала, наслаждалась магазинами… Одним словом, существовала в странном, иллюзорном, нереальном мире.

Милочка теперь звонила каждый вечер, но и это было чем-то далеким, не имеющим к ней прямого отношения. Устыдившись, она отправилась в книжный магазин и была поражена количеством книг и журналов, где с обложки неизменно улыбался щекастый карапуз и подробно объяснялось, как нынче производят на свет и растят детей.

По пути к кассе Лина остановилась у столика с бестселлерами и взяла книгу Оксаны Робски — почитаю, о чем все говорят. Вечером она удобно устроилась на диване, собираясь заняться самообразованием. Сюжет увлек Лину, а потом и вовсе сон как рукой сняло.

Вот она, разгадка всего, что с ней происходит! Вот уж не ожидала, что рублевская красотка откроет ей истину: Вот за что она бьется: И хотя до нее еще надо дожить, пора готовиться. Лина вскочила и заходила по комнате: Я не буду зашивать колготки и мыть пластиковые пакеты. Я буду делать педикюр и носить белое, как велела тетя Таня! Сердце у нее колотилось, руки вспотели.

Она вышла на балкон. Во дворе было тихо. Ясени и тополя еще не распустились, и голые ветки чернели на фоне темнеющего неба. Лина наконец-то призналась себе: И помощь ее в известной степени иллюзия. Они состоятельные люди, возьмут няню. Да и она вот-вот сможет посылать деньги. Лина чувствовала, что это стыдно: Она вдруг поняла, что все эти годы думала и говорила о том, как хочет внуков, абстрактно, чтобы было, как положено, а на самом деле теперь так устала от матери, что по-настоящему жаждет только одного — покоя.

Но ведь это стыдно, стыдно! И Лина уговаривала себя, представляя, как прижмет к себе крошечное существо, так еще мало похожее на будущего человека, пересчитает пальчики на ручках и ножках, поцелует нежное мягонькое ушко. Как гордо покатит красивую коляску, останавливаясь и наклоняясь, чтобы поправить чепчик или одеяльце….

Как ни растравляла воображение, ничего, кроме чувства долга и желания быть как все, не посещало ее. Даже в субботу на Ленинградке пробка!