Cмутное время Московского государства в начале XVII столетия Н.И. Костомаров

У нас вы можете скачать книгу Cмутное время Московского государства в начале XVII столетия Н.И. Костомаров в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Красная Шапочка и Серый Волк: Вакансия на должность жены СИ. Светлое чудо для темного мага СИ. Планета мужчин или Пенсионерки на выданье СИ.

Охраняя свое наваждение ЛП. Удел драконьей жрицы СИ. Перемены к лучшему ЛП. Захваченная инопланетным дикарем ЛП. При использовании текстов библиотеки ссылка обязательна: Смутное время Московского государства - Николай Костомаров.

Смутное время Московского государства Автор книги: Смутное время в Москве Автор: Как предавали Россию Автор: Прямые и явные угрозы Автор: Полужирный Наклонный текст Подчеркнутый текст Зачеркнутый текст Выравнивание по левому краю По центру Выравнивание по правому краю Вставка смайликов Вставка ссылки Вставка защищенной ссылки Выбор цвета Скрытый текст Вставка цитаты Преобразовать выбранный текст из транслитерации в кириллицу Вставка спойлера.

Популярные книги за неделю. Он - избалованный сын богатых родителей. Ему нужна фиктивная жена, чтобы отделаться от брака с…. Однажды вкусив её сладкую девственную невинность, я потерял над собой контроль Максим — старший из двух братьев в семье.

Привлекательный, мужественный и сильный, в то же время он…. В два раза больше страсти. В два раза больше удовольствия. Дэмиан и я любим делиться. Тысячелетие назад Великий Туман разделил наш мир на цивилизованную Конфедерацию и дикие фьорды.

В преддверии праздника хочется чего-то сказочного…Короткая история любви. Последнее, что Кора Брантон хотела - внимание своего нового босса. Я имела достаточно на своем…. Борис хорошо знал все извычаи и обычаи тогдашней боярщины, никому не доверял, ни на кого не полагался, был до крайности подозрителен и страшился, чтоб ему и роду его не сделали зла чародейственными способами. В записи, по которой Борис требовал верности от своих новых подданных, главное внимание обращено на волшебство.

Эта вера в волшебство была обычною чертою времени; но в крестоцеловальных записях других государей не говорится об этом столько, сколько в Борисовой. Но пока Борис не видал против себя явных козней, он казался добрым, и в самом деле, осторожность его не была опасна прежде, чем его не раздражали действительным злоумышлением.

В первые два года своего царствования Борис делал все, чтобы привязать к себе народ и утвердить любовь к себе и своему народу. Он хотел удивить его льготами сначала. И вот Борис освободил сельский народ от всех податей на один год, дал торговым людям право беспошлинной торговли на два года; служилым людям выдал одновременно двойное годовое жалованье. Его огромные богатства, накопленные в царствование Федора, дозволяли ему показывать всевозможнейшую щедрость. Разные края получали свои льготы.

Так, в Новегороде царь упразднил созданные им же два кабака, которые уже много лет причиняли жителям тесноту и нужду. Он сложил с гостей и с посадских людей лавочные денежные оброки и не велел отдавать на откуп мелкие промыслы, предоставив пользоваться ими молодым посадским людям.

Борис знал, как народ русский уважает нищелюбие, и был чрезвычайно щедр на подачу милостыни: Вдовы, сироты получали вспоможение. Беспрестанно он кормил и оделял неимущих. Милости полились на лиц, близких к верховной власти: Борис наказывал воров и разбойников, и то не смертью. Борис говорил, что наказание у него будет растворено милосердием. Все эти блестящие явления имели с первого взгляда только временной характер уже и потому, что льготы, расточаемые Борисом по вступлении на престол, освобождали народ от таких тягостей, которые сам же Борис ввел при Федоре; все это было только на год, на два, потом пошло бы все по-старому.

Борису нужно было только, чтобы на первых порах после его воцарения народ охотно повиновался ему, был им доволен и прославлял его. В то время Борис ласкал и привлекал к себе иностранцев и окружал себя вступившими в московскую службу. Еще при Федоре в войске московском было уже до пяти тысяч иностранцев; при Борисе их определилось на службу еще более.

Может быть, Борис хотел на будущее время составить около себя стражу, не привязанную к туземным интересам, чуждую побуждений страны, обязанную в ней одному государю, готовую поэтому охранять пользу государя и в таком случае, когда бы против государя нашлось что-нибудь враждебное в подвластной стране; сверх того, ему хотелось, чтобы в иноземных государствах знали о нем, и притом знали с хорошей стороны, чтобы таким образом не только в своей земле, но и в чужих утвердилась привычка считать его законным и достойным государем Московского царства.

Наконец, Борис понимал превосходство западной Европы и необходимость усвоить приемы ее образованности для охранения престола и удобства царской жизни. Таким образом, он выписывал из-за границы аптекарей, лекарей, зодчих, литейных мастеров. Что это делалось собственно для царя, а не для народа, показывает то, что лекарям запрещалось лечить кого бы то ни было без воли царя, не исключая и бояр. Он стал писать грамоты не только от себя, но вместе от сына, приготовлял его к правлению и при всяком случае выставлял как будущего царя и даже при жизни отцовской соправителя.

Все стремления, все поступки Бориса стали направляться к единой цели - чтоб утвердить род свой на престоле и расположить к этому народ Московского государства. Он выдумал особую молитву о своем здравии и приказал читать ее народно во время заздравных чаш: Так прошел конец го, прошел год, истекал й. Царство Бориса шло мирно и спокойно.

Это время казалось золотым веком для Москвы. Несмотря на все щедроты Бориса, его не любили. Его бы не избрали в цари, если бы избрание происходило правильным порядком, если бы духовенство и московская чернь не порешили тогда судьбы Русской земли.

Московские люди понимали, что все знаки царского добродушия истекают из одного желания утвердить за собою похищенную власть, что Борис только обольщает народ. Люди родовитые с омерзением видели на царском престоле потомка мурзы Четя, природного татарина, тогда как бьши княжеские роды гораздо его знаменитее.

Мысль, что потомство татарской крови утвердится на престоле московском на будущие времена, оскорбляла народное самолюбие тех, кому была знакома история Русской земли и кто дорожил ею как святынею.

Но дело было искусно обделано. Борис, в качестве избранного всею землею, венчанный, помазанный, поддерживаемый патриархом и всем духовенством, был крепок как нельзя более. Он казался вполне законным государем, и никакой потомок Рюрика или Гедимина не в силах был поставить своих родовых преимуществ против величайших прав народного избрания и церковного освящения. Столкнуть Бориса и не допустить род его до венца можно было только таким именем, за которым бы, прежде возведения Бориса, народ признавал право занять престол московский.

Таким именем было одно имя - имя Димитрия царевича. Правительство, объявивши раз, что этот царевич в детстве зарезался, старалось, чтобы не говорили о нем в этом мире, хотело, чтоб все русские люди забыли его. Казни в Угличе, переселение жителей этого города в Сибирь, заточения и ссылки, которые последовали после смерти царевича, гонение на всех тех, кто осмеливался не верить, что царевич - самоубийца, все это уже бросило черное пятно на Бориса.

В судьбе Димитрия оставалось много таинственного, неразгаданного. Эту таинственность поддерживала двойственность представления его смерти: Среди этой неизвестности легко мог получить веру третьего рода слух, что убит был не Димитрий, а подмененный заранее мальчик, сам же Димитрий здравствует и готовится гласно потребовать от Бориса своего наследия.

Упал он ни на воду, ни на землю. Упад он царевичу на белу грудь Убили же царевича Димитрия, Убили его на Угличи. На Угличи, на игрищи. Уж и как в том дворце черной ноченькой Коршун свил гнездо с коршунятами Что коршун тот Годунов Борис, Убивши царевича, сам на царство сел".

Этот слух доходил до Маржерета, служившего в числе иноземцев, француза, и, без сомнения, дошел тогда же до Бориса. Эта роковая весть перевернула Годунова и изменила до корня. В нем проснулся прежний Борис Годунов, воспитанник страшных годов ивановской опричнины, не содрогавшийся ни пред чем истребитель Углича, гонитель Шуйских и всех врагов своих, правитель царства Федорова.

Цель его жизни была утвердить свой род на престоле; для этой цели он был жестоким и суровым; для этой цели сделался добродушным и милосердным; кроткие средства не удавались теперь: Он увидал, что у него есть враги, а у врагов может явиться страшное орудие.

Надобно было найти это орудие, истребить своих врагов; или же приходилось потерять плоды трудов всей жизни, ожидать себе и своему роду позора и гибели. Его положение было таково, что он не мог, не смел объявить, чего он ищет, кого преследует, какого рода измены страшится; заикнуться о Димитрии значило бы вызвать на свет ужасный призрак.

Притом же Борис должен был сообразить в те минуты, что он не может сказать, что уверен в смерти Димитрия. Он не видал убийц его, да если бы и видел, если бы вполне был убежден, что в Угличе зарезали отрока, то и тогда не мог бы поручиться, что зарезанный был настоящий Димитрий, что царевича не спасли заранее и не подменили другим мальчиком.

Оставалось хватать всех, кого можно было подозревать к нерасположении к воцарившемуся государю, пытать их, мучить, чтоб таким образом случайно попасть на след желаемой тайны. Так Борис и стал поступать. Если бы Борис знал подлинно, кто враги его, то только на них бы налег и их гибелью окончилось бы все дело; но он только подозревал, а не был уверен. Вероятно, во время отказов своих от венца Борис старался выведать, не проявится ли кто из его недругов, чтобы впоследствии знать, кого следует ему бояться и уничтожить.

Но он не достиг цели. Враги его не смели тогда выявиться вполне; Борис оставался в неведении и теперь, когда услышал, что толкуют о Димитрии, соображал, что, верно, где-то ему приискивают Димитрия, может быть фальшивого, а может быть, и настоящего; ему приходилось искать врагов, перебирать по одному подозрению много невинных, чтобы найти виновных.

На первого он напал на Богдана Вельского: Царь Иван Васильевич поручал ему охранять свое детище. Борис всегда считал его себе опасным, в году удалил из Москвы и послал в украинские степи строить город Царев-Борисов. Вельский зажил там богато и знатно, состроил крепкий город, набрал на свой счет войско, кормил, одевал, жаловал ратных людей.

Когда разнесся слух о Димитрии, Борис, не упоминая об этом имени, придрался к Вельскому за то, что он, как доносили царю, будучи в Цареве-Борисове, в веселый час произнес неосторожные слова: Царь позорил его, поругался над ним, приказал доктору своему шотландцу выщипать ему густую красивую бороду, которою Вельский гордился. Его сослали куда-то на Низ и заточили в тюрьму. Ссылка постигла и других, которые были с Вельским в Цареве-Борисове, и в том числе приятеля его, Афанасия Зиновьева. След Димитрия не был отыскан.

Борис, растоптав Вельского, принялся за других. Пострадала вся фамилия Романовых и несколько других родственных и дружеских с нею знатных фамилий. Романовы находились не во враждебных отношениях к Вельскому: Притом же Романовы были и без того бельмом на глазу у Бориса. Это был род, самый близкий к династии и самый любимый народом. Если Борис вступил на престол, будучи шурином покойного царя, то Романовы также могли добиваться венца, будучи двоюродными братьями по матери царя Федора Ивановича.

На стороне их были и память добродетельной Анастасии, и безукоризненное их всех поведение, и непричастность их рода к тяжелому времени опричнины. В народе носились слухи, будто царь Федор пред смертью хотел, чтоб венец царский перешел по избранию Романовым, а не Борису.

Понятно, что при такой обстановке Романовы не были расположены к Борису, и Борис мог подозревать Романовых, когда ему приходилось отыскивать тайного зла против себя. Нужно было потормошить Романовых: По известиям, сообщаемым летописями, Борис придрался к ним таким образом: Семен тотчас же обещал ему царское жалованье. Тогда Второй-Бартенев наклал в мешок разных кореньев и положил этот мешок в казну Александра Никитича, а потом сделал донос, будто у его боярина есть коренья, которыми он хочет извести царя и добыть ведовством царства.

Когда Семен донес об этом, царь послал сделать обыск, вместе со Вторым-Бартеневым, окольничего Михаила Глебовича Салтыкова, будущего изменника и предателя Русской земли. Обыскали Александра Никитича, взяли заповедный мешок и понесли к патриарху Иову; из мешка вынуты были коренья и положены на стол при патриархе и при других лицах из знатного духовенства. Делавшие обыск ссылались на Второго-Бартенева как на свидетеля, несмотря на то, что он же был и доносчик. Так писано в наших летописях; но историческая критика едва ли может дозволить принять на веру эти известия: Дело, которое производилось о Романовых, не дошло до нас, и мы не знаем подлинно, какую вину нашли тогда за Романовыми.

Известно только, что начали брать Романовых-братьев одного за другим и приводить к сыску. У них были враги между боярами; желая подделаться к царю, они ругались над Романовыми, старались показать их виновными.

На сыске Романовых истязали. Некоторые из холопей Романовых оказали такую преданность господам своим, что претерпевали муки и умирали от истязаний. Царь Борис осудил всех братьев с их семьями, как изменников и злодеев своих, и сослал их в разные отдаленные места. Александра сослали к Белому морю в усолье Луду; его там скоро не стало; по известию летописца, его удавил пристав Лодыженский. Василия Никитича с приставом-Некрасовым сослали в Яренск, а потом в Пелым; этот боярин пострадал от жестокостей своего пристава Некрасова: Туда же сослали и брата его, Ивана Никитича, больного, не владевшего рукою.

Борис не был из таких тиранов, которые находят себе наслаждение в страданиях тех, кого считают врагами. Он только охранял самого себя, был решителен в этом, но стеснял опасных людей настолько, чтобы они ему не могли быть вредны. Поэтому Борис вовсе не приказывал мучить братьев, сосланных в Пелым. Он велел им отвести особый двор с двумя избами, давать им по калачу и по два денежных хлеба в сутки, в скоромные дни по части говядины и по три части баранины, а в постные - дни рыбы; не накладывать цепей, но велел не допускать к ним никого, не дозволять ни с кем переписываться, следить за их каждым словом.

Слуги Борисовы показывали свое усердие к царю больше, чем царь требовал. Василий Никитич скоро умер в Пелыме от дурного содержания и худого обращения. Михаила Никитича отослали с приставом Романом Тушиным, заточили за 30 верст от Чертыни в Наборгской волости и держали в земляной тюрьме. О нем сохранилось предание, что он был силач: Приставы и сторожа истязали его, но не по приказанию Бориса. Всех их разлучили с семьями. Более всех братьев отличался Федор Никитич, от природы умный, острый, любезный и приветливый с русскими и чужеземцами, любознательный и начитанный, знакомый даже немного с латынью; никто лучше его не умел ездить верхом; не было в Москве красивее мужчины, так что красота его вошла в пословицу, и если портной, сделавши платье и примерив его, хотел похвалить, то говорил своему заказчику: Говорят, что еще при царе Федоре Ивановиче принудили его жениться на бедной девушке, жившей у сестры его, княгини Черкасской, вероятно с целью унизить его.

Но он нашел добрую жену в этой незнатной девице, урожденной Шестовой. Этого-то щеголя московского постригли насильно в Списком монастыре под именем Филарета и приставили к нему строгий надзор; жену его Ксению Ивановну разлучили с малолетними детьми, постригли под именем Марфы и сослали в Егореевский погост Толвуйской волости в Заонежье; малолетних детей ее, мальчика Михаила и девочку, сослали на Белоозеро с теткою их, сестрою Романовых, девицею Анастасиею.

Туда же сослали мужа другой сестры Романовых, князя Бориса Канбулатовича Черкасского, с женою и детьми. Постригли и мать Ксении Ивановны, Марью Шестову. Сослали по делу Романовых многих других свойственников и друзей их, в том числе князя Ивана Васильевича Сицкого, бывшего воеводою в Астрахани: Вскоре участь их несколько была облегчена: Федор Никитич до конца Борисова страдал в Списком монастыре, и пристав Воейков должен был доносить о речах, о всяком шаге его Борису.

Но Филарет был слишком для того умен и осторожен, чтоб Воейков мог услышать от него что-нибудь важное. Только и мог Воейков донести, что старец Филарет говорил: У них теперь нет ни одного разумного: Кто их будет кормить и поить? А жена моя наудачу уже жива ли? Чаю, где-нибудь туда ее замчали, что и слух не зайдет. Мне уже что надобно! То мне и лихо, что жена и дети: Много они мне мешают. Дай Господи услышать, чтоб их раньше Бог прибрал, - я бы тому обрадовался; чаю, и жена сама тому рада, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы уже не мешали: А между тем, несмотря на всю строгость, Филарет знал, где его жена и дети; находились добрые люди, которые облегчали участь страдальцев.

В Толвуйской волости был поп Ермолай и некоторые крестьяне, которые осведомлялись о положении Филарета и сообщали о нем известия жене его и от ней переносили вести ему. Они как будто предчувствовали, что эта погибшая, по-видимому, фамилия будет в состоянии вознаградить за это сочувствие к ее несчастию всех их потомков. И другие фамилии испили подобную чашу. Так, семейство Пушкиных по доносу своих холопов, было разослано в Сибирь; их поместья и вотчины описаны, имущество распродано, а доносчики получили награды.

Дьяку Щелкалову не прошло даром, что он читал народу о присяге Боярской думе: Желанный Димитрий не отыскивался; но Борисовы агенты проведали и донесли царю, что тайные враги спроваживают этого Димитрия за рубеж, в Польшу.

Донесли также Борису, что уже и в Польше поговаривают, будто жив законный наследник прежних государей Московского государства. Борис, по-прежнему не упоминая имени Димитрия, приказал устроить на западной границе караулы, не пропускать никого через границу, хотя бы с проезжею памятью, но всех велел задерживать и доносить ему о них. Так прошло несколько месяцев. Все знали, что ищут каких-то важных государственных преступников, но никому не объявляли: Народ испытал много тесноты, оскорблений; много было схвачено и перемучено невинных людей, а того, кого Борису было нужно, не нашли.

Награды за доносы привлекали к этим занятиям. Не проходило пира, чтоб на нем не было соглядатаев; где только люди соберутся, там и доносчики явятся. Бояре и боярыни доносили одни на других - первые царю, вторые царице; так, князь Димитрий Михайлович Пожарский впоследствии, в году, бывший предводитель ополчения против поляков при Борисе был доносчиком на князя Бориса Лыкова, а мать его, княгиня Марья, доносила царице на мать Лыкова и на жену Василия Федоровича Скопина-Шуйского мать знаменитого в Смутное время Михаила Васильевича , будто эти женщины неуважительно отозвались о царевне Ксении, Борисовой дочери.

Имущества опальных брали в казну или раздавали доносчикам. Борис воспользовался положением холопов и их естественною неприязнью к господам. В те времена господин без крепостного акта мог покуситься на свободу служившего у него человека и сильный всегда мог оскорбить, закабалить, примучить слабого.

Зато холопу, если ему тяжело становилось холопство, был прекрасный способ освободиться от рабства - донести на господина. Первый пример показал тогда Борис над Воинком, холопом князя Шестунова. Этот человек донес на своего господина, а царь за то наградил его поместьем, да еще велел объявить об этом всенародно, чтоб другим был пример. Два-три таких случая разлакомили холопов; вошло у них в обычай составлять на господ доносы: По этим челобитным начинался сыск.

Кроме тех, на кого прямо доносили, к делу притягивались родственники, друзья, соседи обвиненных, и чуть извет казался правдоподобным - господ поражала опала, а холопы получали свободу; их записывали в число служилых, им давали поместья.

Случалось, господа в свое оправдание ссылались на других своих холопов - те стояли за господ: Всего чаще обвиняли господ в ведовстве. Скрывая упорно главнейшую причину розысков, Борис гласно высказывал другого рода страхе: Царь хоть и боялся ведовства, но в самом деле нестолько, сколько показывал, а прикрывал этою боязнью надежду посредством розысков напасть на след Димитрия.

Искали в сущности его - Димитрия; никто не смел сказать, что его ищут; между тем об этом знали, и расходился на беду Борису слух о Димитрии в русском народе тем более, чем более Борис хотел уничтожить эту молву в самом источнике.

Быстро исчезла та призрачная любовь, которую Борис подогревал к себе в русском народе искусственною добротою и щедротами. Народ в первое льготное время после венчания нового царя отдохнул немного от своего обычного бремени; но когда воротился прежний порядок, ему после отдыха стало тяжелее, чем прежде, терпеть от налогов и грабительства правителей. Разные ветви казенных доходов, как-то: Некоторые статьи торговли были достоянием казенной монополии: Таким образом, пьянство стало источником царских доходов; царский интерес покровительствовал этому пороку, обыкновенно очень заразительному в северных климатах, а вместе с тем невольно поощрялось народное развращение: По восшествии на престол Борис на первых порах как будто хотел изменить этот порядок, тягостный для народа, уничтожал кабаки и показывал вид, будто преследует пьянство, но в сущности поощрял его; под видом охранения народной нравственности запрещалась частная продажа вина, а вино, как исключительная принадлежность казны, продавалось на кружечных дворах.

Распространение пьянства столько же и разоряло народ, сколько развращало; явилось много праздношатающихся, пропившихся, готовых на всякое порочное дело из легкого прибытка или с отчаяния, порвавших семейные узы и не ценивших жизни, потому что она им не представляла впереди ничего прочного.

Были и другие причины накопления такого рода людей. Борис, еще бывши правителем, покровительствовал закреплению холопов. Это привело к всевозможнейшим насилиям. У кого было много денег, тот делал безнаказанно все что хотел с теми, кто в них нуждался. Приносил ли кто вещи в заклад - нужно было, чтоб вещь стоила вчетверо против суммы денег.

Проценты брались по четыре со ста в каждую неделю, и когда к сроку нельзя было выкупить, вещь оставалась у хозяина. У кого не было чего заложить, те закладывали сами себя на время, и тогда заимодавец устраивал дело так, что обращал должника своего себе в холопы.

Обыкновенно бедняк, взявши взаймы у богатого, вместо процентов служил у него, а хозяин придирался к нему, делал начеты, и после срока должник, не в состоянии будучи высвободиться из кабалы, оставался в полном холопстве.

Часто наемный слуга, получавший жалованье, делался рабом потому, что господин делал притязание, будто он у него служил без уговора; и власти присуждали его в полное холопство противно всякой правде.

Неопределенность закона о сроке, после которого вольный слуга делался холопом, подавала повод к кривотолкованиям. Все зависело от судьи, а судья приговаривал к холопству и такого, который несколько дней послужил господину, на том основании, что господин на него потратился. Невольный холоп не мог найти управы. Призовут мастерового работать в дом; тот сколько-нибудь поживет в этом доме; хозяин изъявляет притязание, что он его раб, а власти потакают ему, оттого что хозяин дает властям взятку.

Другого зазовут в гости, обласкают, покормят, попоят, а потом начнут мучить и вымучат кабалу. У богатых дворян нанимались служить в ратном деле дети боярские, люди свободные, даже имевшие поместья; сильный господин задерживал их и делал притязания, будто те закабалили себя, и они поступали ему в холопство с своими имениями. Зато ловкие пройдохи играли своей свободой и извлекали для себя пользу из рабства: В Московском государстве чересчур мало и редко было тогда чувство чести быть свободным; звание несвободного не тяготило человека.

Это бьшо естественно там, где все, до самого родовитого князя, были холопы царя. Исключение составляло козачество на юге: Там образовались понятия о свободе; там ценилось звание вольного человека, и козак с гордостью называл себя: В Московском государстве считали наравне - что служить государству, что быть холопом: Крестьяне, сельские люди, имевшие право свободно переходить с земли одного владельца на землю другого и защищаемые законом от покушений владельцев, при Федоре были закреплены и отданы произволу владельцев, доставлены почти наравне с кабальными.

Мера эта была до крайности необходимая. С расширением пределов Московского государства на восток в Сибирь, на юго-восток по Волге и к прилежащим ей степям, на юг - к татарским степям, открылись новые привольные пространства, годные для поселения; туда, естественно, стал двигаться народ: Само правительство желало заселения новых земель русским народом, давало для этого и подмогу и предоставляло льготы новопоселяющимся; но такие выселения в видах правительства не должны были переходить границы, иначе Московское государство опустело бы.

В начале царствования Федора Ивановича ехавший из Вологды в Ярославль англичанин Флетчер видел на этом пути до пятидесяти деревень, покинутых своими жителями. Между тем бояре, дворяне, дети боярские, все вообще служилые люди, составлявшие военную силу, должны были исправлять свою службу за населенные земли, называемые поместьями.

Доходы с этих земель могли получаться только тогда, когда было кому обрабатывать эти земли. Естественно было правительству оградить им возможность содержать себя для службы. Государственные доходы, получаемые с посадов и волостей, также могли собираться только тогда, когда были налицо рабочие силы: Борис, правивший всем государством при Федоре, ввел закрепление, соображаясь с государственными выгодами.

Закрепление крестьян было благодеянием класса служилого, наделенного имениями, который нуждался в работниках. Служилые были одолжены этим Борису и расположены стоять за своего благодетеля при случае. Для громад крестьянского сословия эта мера была тягостна, но Борис рассчитывал, что ему важнее приобрести силу в служилых людях, чем в крестьянах.

Тягость закрепления для крестьян, впрочем, состояла не в том, что владельцы и должностные люди могли поступать с ними как с рабами, а в том, что они должны были безвыходно жить на одном месте, тогда как это было противно их вековым, дедовским привычкам, и притом когда была для них приманка поселяться в более льготных и привольных местах. Трудно было пересилить старину. Охота переходить должна была еще сильнее одолевать крестьянина после запрещения: Их искали, их преследовали и заводили тяжбы с теми, кто их принимал.

Они сами считались преступниками; их связь с обществом была нарушена; преследуемые законом, они готовы были идти против закона и людского общества, подчиненного этому закону и исполняющего его повеления. Таким образом, накоплялись громады людей, готовые на всякую смуту.

По дорогам нападали на проезжих: Там каждое утро привозили к Земскому приказу убитых ночью и обобранных на улицах. Борис одумался и во время постигшего Русскую землю голода отменил было в близких к Москве местах закрепление, позволил крестьянам переходить от владельцев к владельцам по-прежнему, но это мало помогло. Страшный голод, постигший Русь в и годах, довершил подготовку Московской земли к потрясениям.

Он произошел оттого, что в течение весны и лета шли проливные дожди и недоставало тепла; так что в то время, когда уже хлебу нужно было созревать, он был еще зелен, а 15 августа ударил на него утренний мороз, и в этот год не собрали на поле ни зерна. Много было народу, жившего насущным трудом; многие жили беспечно, не думая собирать запасы на будущее время; в хлебе оказалась скудость, и тотчас цены на хлеб поднялись неимоверно, особенно в городах, так что в Москве, где было стечение народа, цена дошла до пяти рублей за четверть.

Нищета поразила простой народ быстро. Тогда многие из владельцев, державших у себя холопов, и добровольных, и насильно закабаленных, прогоняли их от себя, потому что дорого обходился их прокорм.

Изгнанники увеличивали толпы голодного народа. Но это была только половина бедствия. Осенью посеяли рожь, на весну овес - и не взошли ни рожь, ни овес; и в следующий год был такой же неурожай; летописи не говорят - отчего. Тогда уже постигла Московское государство такая беда, какой, как говорили, не помнили ни деды, ни прадеды. Царь приказал отпереть свои житницы, продавать хлеб дешевле ходячей цены, а очень бедным раздавать деньги.

Каждый день в Москве раздавали нищим по полуденьге человеку, а в праздники и воскресные дни по целой деньге. Для приходивших за царскою милостыней в нескольких местах близ стены Белого города выстроили переходы, и в них-то раздавалась милостыня: Пекарям приказано было печь хлебы определенного веса и величины, а они, чтоб придать больше веса своим печеным хлебам, продавали их почти сырыми, и даже нарочно воды подливали; и за это некоторые были казнены смертью.

Много народу издыхало по улицам. Борис учредил стражу, чтобы подбирать и хоронить тела умирающих бесприютно от голода, и приказал из своей казны отпускать на мертвецов саваны. Эта стража то и дело разъезжала по Москве и увозила мертвецов в яму за городом. Случалось, таким образом, и живых, падавших от изнеможения, захватывали; случалось - везут полные сани трупов, а между ними слышатся стоны и жалобные моления, а те, что везут их, как будто не слышат, рассчитывая, что все равно придется же забирать их и увозить впоследствии, - и так без содрогания бросали еще дышавших людей в могилы.

Сумма по тому времени нам кажется преувеличенною. Потом правительство рассудило, что раздача милостыни только обогащает плутов, накопляет голодный народ в столице; смертность усиливается, может явиться и зараза; притом подозрительный Борис боялся, чтоб народ, пришедши в крайнее ожесточение, не поднял бунта, а это было бы опасно в столице при таком многолюдстве.

Запретили раздачу милостыни в столице. Это было именно в такую пору, когда весть о щедротах Бориса успела распространиться по отдаленным углам русского мира и со всех сторон шли народные толпы к Москве за пропитанием: Путники, лишенные средств, погибали по дорогам как мухи, а другие ели их трупы, и эту пищу у них отнимали стаи волков, которые бросались и на мертвых, и на живых.

Борис приказал посылать милостыню денежную в города, на месте покупать хлеб, где тогда можно было купить его, раздавать бедным деньги и хлеб. Все это не спасало от голодной смерти, а только доставляло возможность еще обогащаться холопам государевым. Целые селения вымирали с голоду. Один современник голландец, царский аптекарь, рассказывал, что ехал он зимою в свое имение и на дороге поднял замерзавшего мальчика, отогрел его в медвежьем меху и привез в ближайшую деревню.

Мальчик, пришедши в чувство, едва ворочая языком, сказал: Голландец оставил поднятого им ребенка в деревне, дал кое-что на его содержание и поехал далее за своим делом, обещавши воротиться и взять к себе сироту. По известию русских и иностранных современников, в одной Москве погибло народу, погребенного в убогих домах: Петрей рассказывает, как он видал, что на улице в Москве умирающая от голода женщина вырвала зубами у своего ребенка мясо из руки и пожирала в припадке бешенства Дорожному человеку опасно было заехать на постоялый двор; его могли там зарезать и съесть или кормить его мясом других проезжающих.

Злодеяние это тотчас же и открылось; тогда узнали, что эти женщины поступили таким образом уже с четвертым человеком". Не все области Московского государства были одинаково поражены голодом. В Северской земле, особенно в окрестностях Курска, урожаи были хороши, и куряне приписывали это счастливое исключение заступничеству своей чудотворной иконы Божией Матери. Когда в Москве цена четверти ржи доходила до трех рублей, в Курске она продавалась по одному рублю.

Но провоз оттуда был чрезвычайно затруднителен. У многих помещиков около Владимира по Клязьме и в разных уездах украинных городов сохранялись полные одонья немолоченного хлеба прошлых годов.

Но мало было готовых приносить общему делу на пользу свои частные выгоды; напротив, старались извлечь себе корысть из общего бедствия. Нередко зажиточный человек выгонял на голодную смерть рабов, рабынь, даже близких сродников, а сам продавал свои запасы дорогою ценою. Московские торговцы с начала дороговизны покупали множество хлеба и держали его под замками в своих лабазах, рассчитывая продать его тогда, когда цены поднимутся донельзя.

Борис стал преследовать тех, у кого был спрятан хлеб. Холопы делали доносы на господ: Но посланные стакивались с хлебопродавцами, иногда скрывали найденный хлеб, иногда же хлебопродавцы отдавали на продажу по установленной от царя цене гнилой хлеб или же царские чиновники принимали от них меньше, чем писали.

Так же точно и посылаемые в города для поверки немолоченного хлеба брали с владельцев посулы и укрывали их. Таким образом, все старание Бориса к удешевлению хлебных цен послужило только к беззаконному обогащению его чиновников. Впрочем, найденный в далеких провинциях хлеб трудно было возить; голод разогнал ямщиков; невозможно было отыскать подвод. Уже по окончании голода приезжали в Москву иноземные послы; Борис думал утаивать от них бедствие: Велено было всем наряжаться в одежды бархатные и камчатные, непременно цветные; запрещено было беднякам в отрепьях являться на дороге.

Бедные дворяне, выстроенные для встречи послов, должны были тратить свое состояние, чтоб закрыть своим фальшивым блеском горе, постигшее Московскую землю. На тех, которые скупились разориться для царской воли, доносили доносчики обыкновенно их же слуги , и царь за то лишал их поместьев и жалованья. Когда послов поместили в Москве, то наблюдали, чтобы никто из живущих в России иноземцев не разговаривал с посольскою свитою; смертная казнь обещана была тому, кто станет рассказывать приезжему иноземцу о бедствии, тогда уже проходившем.

Борис дозволил, однако, ввоз уже по окончании сильного неурожая, чтобы понизить цены. Но урожаи последующих лет не скоро могли понизить цены на хлеб до прежней дешевизны. При огромной смертности людей и скота много полей оставалось и после незасеянными.

Еще в марте года на востоке Московского государства, в Нижегородской земле, платили за четверть ржи целый рубль, тогда как скот пал в цене до того, что езжалую лошадь продавали по 40 алтын 1 р. Дороговизна поддерживалась до осени года.

Как он там ни старался показываться народу щедрым, сострадательным, милосердым, - все это принималось за лицемерство; все дурное, напротив, что происходило на Руси, - все ставили в вину царю. Укоренилось мнение, что род Борисов после него, если сядет на престоле, не принесет Русской земле благословения Божия.

Желательно становилось, чтоб детям Бориса не пришлось царствовать, чтоб нашелся такой, который пред Борисом имел бы более прав. Таким был единственно Димитрий. Мысль о том, что он жив и явится отнимать у Бориса престол, была отрадна и потому принималась, так как везде и всегда в несчастиях охотно верится в возможность того, что желается.

Суровые преследования со стороны Бориса распространяли и поддерживали эту страшную для него мысль. Если старожилы не помнили на Руси такого страшного голода, то не помнили и такого бродяжничества, как в эти времена. Господа выгоняли слуг своих, когда чересчур дорого стоило их прокормить, а потом, как хлебные цены спадали, хотели возвратить их себе; но бывшие холопы, если не успевали пропасть от голода, жили у других или приобрели вкус скитаться - и не хотели ворочаться.

Умножились тяжбы, преследования; отыскиваемые беглецы собирались в шайки. К этим бродягам приставало множество холопов, принадлежавших опальным боярам. Борис запрещал их принимать в холопство; а это было так же тяжело для них, как запрещение перехода для крестьян; тяготясь холопскою участью у одного господина, редкий холоп желал выйти совсем из холопского звания; все почти для того и бегали, чтоб поступить в другое место.

Этих опальных холопов собрались тогда тысячи; лишенные права шататься из двора во двор, они приставали к разбойничьим шайкам, которые повсюду составлялись в разном числе. Было тогда множество беглых из дворцовых, монастырских, черных сел, также из посадов; они разбегались во время голода, а потом, когда их требовали на прежние места, им тяжело показалось тянуть тягло, особенно после того, как множество народа перемерло, а на оставшихся валились большие налоги, прежде отбываемые большим числом тягот; и они бегали, жалуясь на поборы, на неправды приказчиков и старост, на насилия сторонних людей.

Одни убегали в Сибирь, другие на Дон, третьи в Запорожье; многие селились на украинных степях и там уклонялись от государственных повинностей. Счастливое исключение Северской Украины во время голода было причиною чрезвычайного накопления народа в этом крае. Правительство стало принимать меры к возвращению беглецов, а они, с своей стороны, готовы были отбиваться. Все это беглое население, естественно, было недовольно тогдашним Московским государством; все оно с радостью готово было броситься к тому, кто поднимет его на Бориса, кто пообещает ему льготы.

Тут не было никаких стремлений к какому бы то ни было иному государственному и общественному строю; громада недовольных легко пристает к новому лицу, надеясь, что при новом будет лучше, чем при старом. Так обыкновенно современники считают ее разбойничьей шайкой, но едва ли она была тем в полном смысле этого слова. Скорее, это было в зародыше такое сборище, каких много являлось впоследствии в русской истории, - сборище, которое не ограничивалось простым грабежом и убийством, а покушалось сломать и опрокинуть господствующий строй государственной и общественной жизни.

Хлопка не ограничивался нападением на проезжих: Борис в октябре послал для истребления этой шайки ратную силу под начальством окольничего Ивана Федоровича Басманова. Уже недалеко от Москвы напали на Басманова "воры" нежданно.

Они ударили на царскую рать на пути между зарослями. Но тут сталось противно тому, что обыкновенно бывает в таких случаях, когда убьют вождя и войско разбегается; на этот раз смерть воеводы побудила ратных сражаться с удвоенным мужеством и храбростью. Бились храбро и мятежники. Наконец вождь их был ранен и, раненый, схвачен в плен. Басманова погребли с честью у Троицы. Благочестивые люди ожидали Божией кары. В сентябре того же, года скончалась сестра Бориса, инокиня Александра, бывшая царица Ирина.

Говорили, что смерть постигла ее от тоски: Она пророчила грядущие беды. Говорят, совесть угрызала ее за то, что она способствовала возведению Бориса на престол. Толпы мужчин, женщин, детей провожали тело усопшей царицы в склеп Вознесенского монастыря. Так было и тогда, пред началом Смутного времени. Еще при Федоре, скоро после убийства Димитрия, происходили в разных углах Русской земли явления, пугавшие народное воображение. Говорили, в году в Северном море появилась такая кит-рыба, что чуть было Соловецкого острова со святою обителью не перевернула.

Страх и раздумье навело на русских разрушение Печерского монастыря близ Нижнего Новгорода в году: Это событие повсюду сочли предзнаменованием большой перемены в Московском государстве. Скоро народное ожидание оправдалось: Теперь, при Борисе, опять народ пугался предзнаменований. То и дело, что носились слухи о видениях и страшных знамениях. В году в Москве караульные стрельцы рассказывали: На запад от Москвы бродили стаи волков и беглых собак; они нападали на прохожих и заедали их; зловещий их вой слышали в городах и в самой Москве; рассказывали, будто они пожирали друг друга, - это казалось необыкновенным.

Один какой-то смелый татарин говорил: В сентябре года близ самого дворца убили лисицу; эта лисица была черная, каких не видано было никогда в этой стороне; один купец заплатил за нее большую сумму, как за редкую, за сибирскую - 90 рублей. В разных местах Московщины ужасные бури вырывали с корнем деревья, перевертывали в городах колокольни, срывали крыши. Тут не ловилась в воде рыба; там птиц совсем не было видно; там женщина родила урода; там домашнее животное произвело такое чудовище, что нельзя было сказать - что оно такое.

На небе стали видеть по два солнца и по два месяца. В довершение всех ужасов явилась комета: Борис призвал какого-то немца-астролога, и этот немец сказал ему: Берегись, остерегайся людей, которые около тебя, и укрепляй границы своего государства, - большая беда наступит!

Вслед за тем случилось следующее: Доплывши до Саратова, он услышал, что козачество по Волге поднялось; купцы сбегались в Саратов, извещали, что козаки разбойничают большими шайками: Козаки отправили в Москву этих пленников и поручили передать царю так: Соседство с воинственною Турциею, грозившею беспрестанно разливом своих завоеваний, нескончаемые битвы с татарами, нападавшими на чересполосные степные оконечности Речи Посполитой, поддерживали такой дух между населением этих стран.

Козачество росло не по дням, а по часам. Козачество, впоследствии враждебное насмерть польскому шляхетскому строю, в те времена еще не образовало из себя окончательно сословия, неприязненного шляхетству.

Тогда и шляхтичи, и знатных родов паны носили в своих правах много козацкого, охотно служили в козацких рядах, начальствовали козаками. Козак значил вольного удалого молодца, а не мятежного хлопа, как в половине XVII века. Воспитанию и развитию козачества между прочими причинами помогали в XVI веке молдавские беспорядки, которые выразились рядом самозванцев, называвшихся именами умерших и даже небывалых претендентов на молдавское господарство; все они искали приюта и опоры в Украине и с толпами украинской вольницы ходили добывать себе призрачного господства.

В году козацкий гетман Свирговский помогал получить молдавское господарство другому самозванцу, Ивонии, который назвался сыном молдавского господаря Стефана VII.

В году козаки проводили на молдавское господарство третьего самозванца Подкову, или Серпягу, который назвался братом Ивонии. В конце XVI в. Тогда украинская удаль искала личностей, около которых, как около центров, могла соединиться. Тогда у Козаков давать приют самозванцам и вообще помогать смелым искателям приключений сделалось специальностью, и король Сигизмунд III наложил на Козаков, для обуздания их своевольств, обязательство не принимать к себе "господарчиков".

Когда по Московской земле стал ходить слух, что Димитрий-царевич жив и этот слух дошел до Украины, было вполне естественно явиться в Украине Димитрию - был ли бы этот Димитрий истинный или ложный, подобный молдавским господарчикам. Пришел удобный случай перенести на Московскую землю сцены козацкого своеволия под тем знаменем, под которым оно уже привыкло разгуливать по Молдавской земле.

Не могли же не проведать в Украине, что в Московщине думают, что Димитрий жив; много было перебежчиков из Московского государства в Украине; многие служили в козацких рядах. Всякий, кто бы в Украине ни назвался именем Димитрия, непременно мог рассчитывать на поддержку: Он говорил о себе, что вышел из Московской земли. Это был перехожий калика, странник: Он поступил во двор князя Острожского, киевского воеводы.

Этот столетний старец, главный деятель защиты православия против римского католичества, был гостеприимен, особенно для православных духовных; много их проживало у него на его счет. Но таинственный монах остался у него не долго: Гавриил Гойский был прежде старостою в имениях князя Острожского и пользовался расположением его и сыновей его. Православные паны дружили с еретиком во имя свободы совести.

Старик Константин Острожский не терпел католичества и ради этого ладил со всеми разноверцами, лишь бы и они враждебно относились к католичеству, надеясь составить из различных толков союз против папского всевластия. Арианство в Польше было сначала религиозное вольнодумство неопределенного свойства, в конце царствования Сигизмунда-Августа получившее вид правильной церкви с определенными догматами.

Основания этой секты были таковы: Гойские устроили на Волыни две арианские школы: Горыни, другую в Соколе, на р. Сами они проживали в Гоще; около них постоянно собирался арианский собор, то есть приезжали единоверцы толковать и спорить, а после споров пировать и веселиться.

Сколько мы его знаем впоследствии, он кое-чему учился и успел нахвататься вершков польского либерального воспитания. Здесь, быть может, он приобрел навык к стрельбе и верховой езде, и вообще ту ловкость и развязность, которою после отличался. Тогда в Польше в школах и в панских дворах, где воспитывалось юношество, очень заботились о том, чтобы развить телесные силы и быстроту движений молодого человека.

Тот был молодец, кто мог на лету застрелить птицу или попасть пулею или стрелою в написанное на бумаге слово, перескочить с разбега через забор, вскочить на коня, не прикасаясь к луке седла, а еще более славы тому, кто заставит слугу поднять вверх руку, расставить пальцы, между пальцами держать монету, а он выстрелит и попадет в монету. При таком способе воспитания неудивительно, что наш калика, побывши несколько времени при дворе Гойского, сделался ловким молодым человеком и гимнастика далась ему лучше, чем латинская грамматика.

Сверх того, пребывание в этой школе свободомыслия положило на него печать того религиозного индифферентизма, которого не стерли впоследствии и отцы иезуиты. От Гойского калика перешел в местечко Брагин к князю Адаму Вишневецкому и поступил к нему на дворовую службу.

Как это могло сделаться, что наш калика перешел во двор Вишневецкого, объясняется отчасти тем, что Гойские, у которых он жил и учился, были в дружеских отношениях с Вишневецкими. Знатные паны держали у себя на дворах большие оршаки слуг. Из них одни назывались дворяне, были шляхетского происхождения и занимали ближайшие к панской особе должности; из них-то составлялась надворная команда, выходившая в поле под панскою хоругвиею.

Другие, под общим названием Либерии, составляли дворню: У пана, как у независимого владельческого лица, были свои придворные чины.

Первое место занимал между ними маршалок двора дворецкий ; он заведывал порядком службы, творил суд и расправу над слугами, принимал их в службу и увольнял. Большая же часть слуг не имела определенного занятия. Собственно слуги, или Либерия, назывались юргельтниками оттого, что получали юргельд Juhrgeld - жалованье, но таких было немного, да и то жалованье обыкновенно давалось в скудном количестве; остальные тем довольствовались, что получали помещение и пищу, ничего не делая; не имея средств к хорошему содержанию, слуги панские нередко делали всякого рода своевольства и разбойничали.

Многолюдство прислуги во дворе знатного вельможи увеличивалось оттого, что с дворянами, то есть слугами шляхетского происхождения, проживали у панов собственные пахолки этих дворян. Дворы Вишневецких отличались многолюдством, и паны не были разборчивы в приеме слуг, даже сами не знали, кто у них служит: Князь Адам Вишневецкий, владелец огромных имений в Южной Руси, был пан молодых лет, гуляка, любил пиры задавать и показывать панские причуды, был готов на всякое своевольное удалое предприятие - украинский пан!

Молодой московский человек, каким пришелец себя выдавал, был лет двадцати, худощав, небольшого роста, с русыми волосами, лицо у него было кругловатое, некрасивое, смуглое, большой расплюснутый нос, под носом бородавка; голубые глаза отдавались какою-то задумчивостью; голос его был приятен; говорил он складно, с воодушевлением.

Существуют разные сказания о способе, каким он открыл свою тайну. Священник изумился и спросил: Князь Вишневецкий вместе с этим исповедником сам пришел к больному и стал его расспрашивать. Вишневецкий отыскал под постелью свиток, прочитал и узнал из него, что перед ним находился сын московского царя Ивана Васильевича Грозного, Димитрий, которого считали убитым в Угличе в царствование Федора Ивановича.

Голова закружилась у пана; приятно стала щекотать его самолюбие мысль, что в его доме между его слугами пришел искать убежища несчастный изгнанный царевич, законный наследник великого соседнего царства.

Вид больного внушал доверие: Димитрий, по-видимому, не хотел открывать себя; он открылся только потому, что уже не надеялся жить.

Вишневецкий приложил попечение о его выздоровлении. Димитрий поднялся на ноги очень скоро. Тогда князь Адам одел его в богатое платье, приставил к нему слуг, дал ему парадную карету с шестью отличными лошадями, начал с ним обращаться с уважением и повез его к брату своему, воеводе Константину Вишневецкому.

Между тем дали знать об этом королю. По другому известию, князь Адам однажды отправился с ним в баню и приказал что-то принести себе. Князь рассердился, обругал его и ударил. Слуга горько заплакал и сказал: Тогда слуга объявил, что он царевич Димитрий, и в доказательство истины слов своих показал ему золотой крест, осыпанный драгоценными камнями: Он упал к ногам князя: Я не хочу более жить в таком унижении.

Если ж ты мне поможешь, возблагодарится тебе достойно". Ослепительная прелесть поразила его. Он осмелился мечтать о ней и однажды подложил ей на окно записку, где сказал, что он не то по рождению, чем принужден быть по несчастным обстоятельствам, и подписался Димитрием. Любопытство увлекло панну Марину. Она объявила об этом сестре своей. Обе сестры пригласили Димитрия для объяснения с ними.

Димитрий рассказал им историю московского царевича. Вдруг появились паны Вишневецкие и бывший у Константина в то время пан Гойский, прежний хозяин Димитрия. Они слушали его речи в скрытом месте. Димитрий, не смешавшись, прежде чем они произнесли слово, сказал: Если вы точно Димитрий, сын Ивана Васильевича, то я могу вам помочь и поднять за вас большую часть Польши. Мой тесть также силен. Но если вы говорите неправду, вас узнают. Когда получите ваше государство, то наша слава будет в том, чтоб служить вам, а теперь не думайте видеть желаемую супругу".

По этому сказанию как бы выходит, что самая мысль назваться царевичем родилась от страстной любви. Называвший себя Димитрием рассказывал, что Борис, посягая завладеть царством, когда умрет его зять царь Федор, тайно приказал убить царевича Димитрия. Но царевича спас его пестун; проведав, что ребенка хотят убить, он подменил его другим мальчиком, который и был убит подосланными убийцами на постели ночью. Димитрия увезли к одному сыну боярскому; там он воспитывался в неизвестности, а чтоб лучше сохранить его от Бориса, удалили его в монастырь.

III к Брестскому воев. Зеновичу, от 18 февр. Петровского призвали, и тот с первого раза закричал: Этого свидетельства было достаточно; дальнейшей критики не требовалось, особенно когда панское тщеславие побуждало более верить, чем сомневаться. Оба брата Вишневецкие сочли несомненным, что у них спасенный сын московского царя.

Теперь весть о чудесно спасенном царевиче распространилась быстро, и все бежали смотреть на такое диво. Вишневецкий показывал его пред всеми. Молодой человек говорил о своей судьбе с жаром и возбуждал сочувствие в слушавшей шляхте. Я не из честолюбия хочу этого, а чтоб не торжествовало злодеяние; многие московские бояре желают этого, многие знают, что я жив, ожидают меня, ненавидят тирана и готовы признать меня законным государем".

В этом крае, несмотря на соседство, мало были знакомы с подробностями обстоятельств Московской земли и потому легко верили. Этому помогло одно обстоятельство: Но я помню царевича и узнаю его, если тот, кто называется его именем, действительно настоящий".

Король приказал послать этого ливонца к Вишневецкому. Ливонец, поговоривши с претендентом, потом всем говорил: Вероятно, от этого ливонца пошло в ход доказывать истинность Димитрия между прочим тем, что у него на плече красная родинка, которую будто бы видели на нем тогда, когда он, будучи еще ребенком, жил в Угличе. Он отправил поджигать против Бориса и донских Козаков.

Это поручение принял на себя, по уверению современника, Григорий Отрепьев: Так как этот монах, по известиям знавших его, был в Гоще, то, вероятно, там он и сошелся с Димитрием. Король потребовал от Вишневецкого, чтоб он доставил к нему отыскавшегося московского царевича, и Вишневецкий выехал с ним вместе к королю.

Так было и теперь. Константин Вишневецкий, ехавший вместе с женою, заехал и завез молодого царевича к своему тестю Юрию Мнишку, сендомирскому воеводе, в Самбор, город "королевских добр", отданный в управление Мнишку. Он находился в превосходнейшем крае, стоял на прекрасном местоположении над Днестром, был, как все города, набит жидами; в нем был деревянный замок с башнями и с двумя воротами, над которыми возвышались башенки, покрытые жестью; одна была с золотою маковкою.

Тут находилось много деревянных строений, где помещались службы и находились приюты для гостей, которые то и дело что приезжали на двор и съезжали со двора знатного пана; был там сад, а за садом гумна, оборы, шпихлеры, пивоварня, скотня и проч. Напереди во дворе возвышался деревянный костел, а близ него дом, или палац, где проживал Мнишек, управитель королевской экономии в Самборе.

Палац в Самборе был деревянный. Тогда богатые паны не гнушались домами, построенными из лиственницы: На верху очень высокой, в два уступа, гонтовой крыши со множеством слуховых окон была средняя вышка с золоченой маковкой; по углам стояли вышки поменьше. Панские дома обыкновенно строились тогда в два жилья, с заворотами и угольниками, на глубоком подвале.

Наружное разнообразие постройки увеличивалось многими входами с крыльцами под навесами. С приезда на двор бросался в глаза главный вход под фронтоном на колонках, украшенных гербом владетеля у Мнишков - пук перьев. С главного крыльца входили в огромные сени, где всегда бывало множество прислуги. Из сеней был вход в столовую залу, обычное место сборища гостей; за нею анфиладою шли две или три залы, убранные нарядно.

Потолки разрисовывались, раззолочивались узорами, резные створки дверей блистали позолотою; на дверях и на окнах с разноцветными стеклами и лепными карнизами висели золототканые или бархатные занавесы с широкою бахромою; стены, столы и скамьи, а во многих комнатах и полы укрыты были ковровыми тканями с затейливыми изображениями охоты, сражений, любовных сцен, мифических и исторических событий и пр.

На стенах висели картины, и в одной из зал по стенам красовались в золоченых рамах портреты королей и предков хозяина. У стен стояли лавки с откосами, а кресла, которых было немного, делались на золоченых ногах с золочеными рукоятками в виде вычурных фигур.

Кроме этих парадных комнат панский дом наполняли жилые комнаты в различных направлениях, отличавшихся тем, что в стенах были выемки и шкапы с полками и дверцами для хранения всякого рода домашних вещей. Таков был общий вид панского дома начала XVII века; такой вид жилья должен был тогда представиться нашему монаху.

Это, впрочем, было дело обычное в имениях, так или иначе пожалованных от короля пану в пользование или в аренду. Огромная толпа панских слуг шляхетского звания жила на счет мещан, жителей города или местечка, данного пану; мещане обязаны были давать им стации на продовольствие - хлебом, мукою, рыбою, мясом, а часом шляхтич-слуга и насильно брал что хотел у мещанина. Когда пану нужно было что-нибудь для дома, то это покупалось у подвластных мещан; им вместо чистых денег давались карточки, которые ходили между ними как ассигнации и, разумеется, падали в цене при сношениях с чужими.

Кроме обычных по уставу поборов, пан вымогал от мещан упоминки, особенно, когда случалось ему делать пир. Тогда у пана веселились, а мещане терпели лишения, втайне проклиная панскую веселость.

Отец его, Николай Вандалин Мнишек из Великих Кончиц, родом был чех и пришел в Польшу из Моравии в царствование Сигизмунда I, женился на дочери пана Каменецкого, русского воеводы, и получил звание коронного подкомория. Двое сыновей его - Николай и Юрий служили при дворе Сигизмунда-Августа и в последние дни жизни короля вошли к нему в большое доверие. После смерти своей любимой супруги, Барбары Радзивиловны, король впал в тоску, которая истощала его нравственные и телесные силы.